Чтение онлайн

В Античности было не так. Жестокость мифологических историй, которая на самом деле встречается в сказках по всему миру {206} , – один из открытых человечеством способов усмирять агрессию, изображая ее. Именно об этом говорит Аристотель, когда заявляет, что трагедия, заимствующая темы из мифологии, избавляет нас от «отрицательных аффектов» (ужас, уныние, жалость, которую античная философия почти единодушно осуждает): именно потому, что мы проживаем их в наслаждении мимесисом, то есть в изображении (на сцене, но в некотором смысле и на лекции в университете), мы в то же самое время излечиваемся от них (переживаем катарсис). Это очень древняя идея античной мысли, полагавшей, что «то, что ранит тебя, в то же время тебя излечит». Этот принцип находит свое отражение во многих греческих эротических стихотворениях, а также в стихе из трагедии, который император Клавдий цитирует Британику {207} .

Согласно статье в The New Yorker, справедливость этой мысли недавно подтвердили несколько исследований, опубликованных в период с 2018-го по 2021 год; их выводы, «удивительно схожие», «идут вразрез с общепринятым мнением». Похоже, предупреждения о триггерах «не уменьшают негативную реакцию на неприятный материал у студентов и лиц, перенесших травму или страдающих от ПТСР» {208} .

Иначе говоря, чтобы защитить людей от теневой стороны их натуры, нужно не изгонять ее, а, напротив, озарить светом искусства и мысли, или, говоря словами Китса, красоты и истины, поскольку одно неотделимо от другого. А еще, говоря словами Юнга, «человек становится просветленным не потому, что представляет себе фигуры из света, а потому, что делает тьму сознательной. Однако последняя процедура не из приятных и, как следствие, непопулярна» [21] {209} .

Городской совет Нью-Йорка принял единогласное решение демонтировать статую Томаса Джефферсона, на протяжении последнего века наблюдавшую за его заседаниями.

Причиной этого решения стал тот факт, что Джефферсон был рабовладельцем: ему принадлежало более шестисот рабов, а одна из них, Салли Хемингс, родила ему шестерых детей. Шесть детей от рабыни – это шесть новых рабов, согласно максиме Partus sequitur ventrem, то есть «рожденное следует за утробой», напрямую унаследованной от римского права.

В наше время культуры отмены это, конечно, не первый случай, когда из публичного пространства исчезла статуя, снесенная грубой силой или убранная властями для ее защиты, как это произошло со статуей Черчилля в Лондоне {210} . К слову, за 2021 год, по словам экспертов, которых цитирует The New York Times {211} , было убрано или разрушено несколько статуй Джефферсона, в частности в Джорджии и Орегоне {212} .

Но это первый случай на моей памяти, когда избранные политики единогласно решили отменить одного из основателей той самой демократии, которую они представляют. Так что это событие имеет большое значение и требует осмысления.

Прежде всего следует задаться вопросом, зачем вообще ставятся чьи-то статуи, и сказать то, что должно бы быть трюизмом, но сегодня перестало им быть: почтить память человека, создав его статую, установив памятник или присвоив его имя какому-либо учреждению, школе, улице, библиотеке и т. д. – это не то же самое, что почтить память святого, ангела или даже героя, да простит меня Борис Джонсон {213} . Ибо граждане просвещенной демократии знают, что герои существуют только в сказках.

Поставить статую – значит увековечить память о человеке, который прославился деяниями настолько значительными, что их сочли не подлежащими забвению.

Такой способ чтить память восходит к Античности. Поэтому именно на греческом или на латыни точнее всего обозначается то, что можно называть прагматизмом статуй. Статуя (или колонна, например колонна Траяна или колонна Марка Аврелия в Риме) – это monumentum, то есть объект, предназначенный, чтобы «прославить в веках» (monere) «имя» (nomen) того, кто «заслужил благодарность отечества» «достопамятными делами» (res gestae).

Но это еще не все. Люди, чью память увековечили таким образом, – это еще и «примеры» (exempla), которым следует «подражать» (imitari). В таком подражании нет ничего рабского, совсем наоборот. Не будем забывать, что в античных полисах (в том числе и демократических) господствовали аристократические ценности, для которых всегда было важно «тщиться других превзойти», как гласит стих «Илиады» {214} , неустанно звучащий на протяжении всего периода Античности (например, он был девизом Цицерона «с детства» {215} ): слава Мильтиада не дает спать юному Фемистоклу – он беспокоится, что никогда не добьется ничего, что превзошло бы славой победу при Марафоне {216} , а в Кадисе статуя Александра перед храмом Геркулеса вызывает слезы у молодого Цезаря, «ведь он не совершил еще ничего достопамятного, тогда как Александр в этом возрасте уже покорил мир» (Сент-Эвремон {217} , цитируя Светония {218} ). «Ничего достопамятного» – значит, ничего, что буквально «достойно быть увековечено в памяти» (memorabilis).

Итак, над всеми этими поступками царит принцип состязания, в котором друг другу «соревнуют усердно», как говорит Гесиод {219} , что стало предметом прекрасной лекции молодого Ницше «Гомеровское состязание» (1872) {220} .

То есть речь идет не столько о том, чтобы «подражать», сколько о том, чтобы «соперничать, вдохновляясь примером».

Подражание, imitatio, предполагало размышление: размышление о деяниях, размышление о качествах, благодаря которым они стали возможны, – но вместе с тем и об ошибках, иногда даже о преступлениях, а также о слабостях и пороках, ставших их причиной или – что, возможно, еще хуже – потворствовавших им.

Это значит, что память, увековеченная в монументах, создавала постоянный повод для дискуссий. В школах риторов и философов, где обучались представители элит, постоянно велись споры о деяниях того или иного «великого человека». Кем был Александр Великий – героем или преступником? Сделал ли Цицерон все возможное, чтобы спасти Республику? Жил ли Сенека в согласии со своими принципами?

Статуи самим своим существованием создавали пространство дискуссии, ведь часто они увековечивали людей, которые ожесточенно сражались друг с другом, порой насмерть: в публичном пространстве сосуществовали Гракхи и Сципион Африканский, Сулла и Марий, Цезарь и Помпей… Ставя их рядом, римская память провозглашала, что с точки зрения Истории их непримиримые битвы не более чем пустяковые ссоры, а по-настоящему важны лишь их «достопамятные дела» и то, что сделало их возможными: то сочетание храбрости, энергии и прямодушия, что называли добродетелью (virtus). Соседство статуй указывало на то, что политика по сути своей основана на конфликтах.

Таков античный прагматизм статуй. В Средневековье он был утрачен: с конца III века начался упадок, а нашествия варваров и падение Римской империи нанесли последний удар. С начала VI века Кассиодор сообщал о разрушении всех бронзовых и мраморных статуй. Уцелеть удалось единицам, и всегда благодаря непониманию: было сочтено, что одна из статуй Адриана изображает Христа, а статуя Марка Аврелия – Константина {221} .

Гуманистам мы обязаны «Возрождением» не только античной культуры, но и древнего прагматизма статуй. С тех пор они стали все чаще появляться в публичном пространстве.