Чтение онлайн

Напротив: как ни странно, именно догматическая ортодоксальность этого нового пуританства порождена миром, где доминировали белые.

Провозглашенный новый мир, отбросивший такие ужасные пережитки расистского доминирования, как свобода мысли и мнения, – это односторонний мир: без противостояния, без диалектики, без борьбы. Пуританская утопия, огромное безопасное пространство, где выражать свое мнение позволено лишь «хорошим». И где, конечно, только «хороших» можно увековечивать в публичном пространстве.

Но кто тогда «хороший»? Кто способен выдержать этот экзамен? Возьмем Клемансо: он был противником колониализма и вынудил главу кабинета министров Жюля Ферри, проводившего экспансионистскую политику, подать в отставку; будучи главным редактором L’Aurore, он поддерживал Дрейфуса и вызвал перелом в его деле, опубликовав статью Эмиля Золя «Я обвиняю»; в 1917 году, когда все говорило о том, что Франция проиграет войну с Германией, уже пожилой Клемансо сумел перевернуть положение дел. Неплохой послужной список. Но в 1908 году, после двух лет социальных волнений, на которые ему удалось ответить только репрессиями, он отправил кавалерию против демонстрации рабочих в Дравее: несколько человек было убито, около двух сотен ранено. Особенно отвратительно его отношение к своей супруге, американке Мэри Пламмер: пока он заводил все новые и новые романы, она позволила себе интрижку с учителем их детей. Клемансо нанял сыщика для слежки за ней, и она была уличена в прелюбодеянии, а затем оказалась в тюрьме среди воров и проституток. Клемансо получил опеку над детьми и добился лишения Мэри французского гражданства: ее выдворили в США. Ностальгия побудила ее вернуться в Париж в 1920 году, где она и умерла два года спустя в нищете и одиночестве. Вот как Клемансо сообщил о ее смерти своему брату: «Твоя бывшая невестка отмучилась. Никто из детей при этом не присутствовал. Занавес». Где она похоронена – неизвестно.

Так можно продолжать до бесконечности: Рузвельт, дальновиднейший президент и автор «Нового курса», лидер свободного мира в борьбе с нацизмом, архитектор Организации Объединенных Наций, проявил полное безразличие к уничтожению евреев (посмотрите или пересмотрите беседу с Яном Карским в фильме «Шоа» Клода Ланцмана: Without the outside help, the Jews will perish in Poland [25] ) и освобождал Европу силами американской армии, где все еще действовала сегрегация, которой положил конец только Трумэн, его преемник. Проводя в жизнь Закон о реинтеграции военнослужащих, подписанный еще Рузвельтом, он сделал более демократичными американские университеты, в то время (сейчас, впрочем, тоже) недоступные для всех, кто не родился в богатой семье… если, конечно, не влезть в долги на десятилетия. Он играл на фортепиано для Риты Хейворт. И он же отдал приказ сбросить две атомные бомбы на сотни тысяч мирных жителей в Хиросиме и Нагасаки. А как насчет Джонсона? Пожалуй, среди американских лидеров он был самым активным борцом за гражданские права, за более демократичную и справедливую Америку – и он же стал палачом Вьетнама.

Так что «хороших», похоже, не найдется. Причина не только в слабости духа, свойственной человеческой природе, но и в том, что исторические деятели, как бы иллюстрируя слова Лютера «греши смелее» {267} , все делают с размахом: их ошибки и заблуждения зачастую сопоставимы с масштабом их личностей, с масштабом их ответственности и последствий их действий. Это относится и к «героям» борьбы с колониализмом: Туссен-Лувертюр, лидер Гаитянской революции, после освобождения обзавелся дюжиной рабов, которых заставлял работать на кофейной плантации; семидесятилетний Ганди каждую ночь спал обнаженным рядом со своей внучатой племянницей, девочкой-подростком, чтобы испытать свое целомудрие (кстати, памятник ему недавно сбросили с пьедестала в Гане {268} , потому что в молодости, работая адвокатом в Южной Африке, он публиковал расистские статьи); Че Гевара, говорят, питал определенное пристрастие к расправам без суда и следствия {269} ; Сесар Чавес, чей бюст Байден установил в Овальном кабинете, руководил своим профсоюзом United Farm Workers как настоящий тиран – допустил свой культ личности и «вычищал» всех, кого считал недостаточно преданными.

Можно продолжать бесконечно. История – если мы посмотрим на нее как люди свободного ума, ищущие правды, чего бы это ни стоило, а не как дети в поиске «героев»-утешителей, – не дарит ни малейшего утешения. Она безжалостна. И, следовательно, мы обязаны отвергнуть то представление об Истории, которое навязывает культура отмены.

Нужно выбрать второй подход. История учит, что внутри нас есть и мрак, и свет: как предупреждал Паскаль, чем больше человек стремится уподобиться ангелу, тем вернее превращается в животное.

Тем не менее я не делаю из этого вывода, что «все хороши».

Именно потому, что мы движимы таким множеством противоречащих друг другу порывов, наша обязанность как индивидуумов – «вести себя» в буквальном смысле – так, как ведут машину или корабль, следуя, насколько это возможно, принципам правильности и стремясь, насколько это возможно, исправлять ошибки. Кроме того, мы как общество обязаны размышлять над прошлым – а значит, подвергать сомнению его наследие. Мы, руководствуясь политическими и нравственными соображениями, не должны забывать, что История, созданная людьми, нечиста, как и сами люди, – и эти размышления, эти сомнения призваны нам помочь. Есть ли хоть одно государство, не основанное на насилии? На убийствах, экспроприации, насильственных переселениях народов, а порой и на истреблении целых культур, на лжи, на множестве других форм несправедливости? Тогда нужно стереть память не только о Джефферсоне, а о большинстве отцов-основателей американской демократии. А зачем ограничиваться статуями? Давайте изменим и название столицы – Вашингтон. А зачем ограничиваться символами? Не стоит ли разрушить сами институты, основанные этими людьми, раз они запятнаны первородным грехом? Почему такая непоследовательность: может быть, надо «отменить» само американское государство, основанное не только на рабстве чернокожих, но и на страданиях ограбленного и почти истребленного индейского населения? {270}

Одним словом, сторонники культуры отмены ставят правильный, важный, предельно легитимный, фундаментальный вопрос, которым в рамках текущего общественного устройства не задавался еще никто. За это я им глубоко благодарен. Но на этот правильный вопрос дается ошибочный ответ. Ответ, искаженный этим пуританским (и значит, «очистительным») восприятием Истории и человеческой природы.

Статуя Джефферсона изображает не героя, не злодея, а просто человека – со всеми ограничениями, которые подразумевает это слово. Просто человека, одно из res gestae которого – та самая Декларация, наше сегодняшнее наследие. Мы не обязаны относиться к этому человеку ни с любовью, ни с почитанием; давайте воздадим ему простую день уважения и благодарности, которую мы воздаем тем, кто привел нас в этот мир. Это уважение не исключает, а даже подразумевает обсуждение и противоборство, как было в Риме.

А чтобы это обсуждение состоялось, в публичном пространстве должны появиться другие памятники, другие имена – чтобы, в частности, заместить те, что будут отменены. Нужно воздвигнуть статую в честь аболиционистки Гарриет Табмен (ок. 1820–1913), называемой «черным Моисеем»: ее тело было покрыто рубцами от истязаний, которым она подверглась в рабстве. Нужны памятники и другим деятелям – Уильяму Г. Аллену (ок. 1820–1888), который стал первым чернокожим преподавателем греческого и латыни и вынужден был бежать в Европу, поскольку женился на белой женщине; Барбаре Поуп (1854–1908) – Розе Паркс своего времени, которая судилась с компанией Southern Railroad, оштрафовавшей ее за отказ занять «место для чернокожих», выиграла этот процесс и покончила с собой из-за нервного перенапряжения; поэту Генри Дюма (1934–1968), который был убит нью-йоркским полицейским – разумеется, «по ошибке». И так далее. Речь не о том, чтобы заменить «плохую» память на «хорошую», а 1776 год на 1619-й (согласно пожеланиям «Проекта 1619» [26] ), а о том, чтобы 1619 год занял место в памяти людей рядом с 1776-м. Не нужно переименовывать площадь Кольбера или лицей имени Жюля Ферри – но нужна улица Франца Фанона, как предложили в Бордо. Историк Юбер Боннен, впрочем, охарактеризовал это как «оплошность», поскольку

Здесь мы видим, как честный разум, при всей его добросовестности, не в силах признать реальность проблемы. «Оплошность»? Серьезно? Это из-за того, что колониальное насилие провоцировало бунты – вполне законные, но отвечавшие на насилие насилием? Более того: «приверженность насилию» должна помешать Франции чтить память Франца Фанона, тогда как памятник Кольберу, автору Черного кодекса, узаконившего неописуемое насилие в колониях по отношению к чернокожим (вспомним, что раб, всего лишь ударивший своего хозяина, подвергался смертной казни), стоит себе и стоит? Почему? Видимо, потому что память господствующего класса взвешивает насилие на неверных весах: насилие со стороны белых, если оно совершено от лица государства или одобрено государством, всегда допустимо, пусть и под град крокодиловых слез («нельзя стирать Историю» и т. п.), а вот насилие меньшинств в борьбе за свою свободу – нет, такое не пройдет никогда. Так что мы будем без всяких комплексов чтить память тех же Бюжо и Галлиени, но никогда не увидим, как воздаются почести эмиру Абд аль-Кадиру или королеве Ранавалуне.

Нельзя, чтобы насилие было «узаконенной монополией» только определенных субъектов. Если это насилие служило легитимной цели и не выходило за рамки обычных форм ведения войны (Фанон, например, призывал к вооруженной борьбе, но не к истреблению мирных жителей), все, кто творил нашу Историю и кто символизирует ценности мужества и разума – одним словом, величия, – должны быть увековечены. Насилие и война, какой бы оправданный ужас они ни внушали, – часть Истории. Потому что История и мораль – разные вещи. В архаичных обществах, включая Древнюю Грецию, это прекрасно понимали: врагов там всегда уважали, вплоть до благоговейного преклонения {272} . В Риме стояли статуи Ганнибала и статуи Клеопатры {273} . Как ни парадоксально, лишь с тех пор как насилие и война стали считаться в Истории отклонениями, а не «нормальными» явлениями, врага сделали преступником и расчеловечили (размышления Карла Шмитта по этому поводу в «Понятии политического» (Der Begriff des Politischen) совершенно справедливы {274} ), а память принялась обелять акты насилия и преступления одних, чтобы, напротив, обрушиться на других. Достаточно сравнить снисходительное отношение к Джорджу Бушу, который мило фотографируется с Мишель Обамой и пишет очаровательные картины (а должен бы предстать перед Гаагским судом за военные преступления), и обращение с памятью Малкольма Икса, памятников которому что-то не наблюдается.

Итак, заявлять, что в истории якобы есть великие люди с чистыми руками, принципиально отвергавшие насилие, и принимать с распростертыми объятиями автора Черного кодекса, отворачиваясь при этом от автора «Проклятьем заклейменных», – значит признаваться либо в детской наивности, граничащей с глупостью, либо в лицемерии.

Поэтому нужно дополнять прежнюю память о прошлом новой – той, которая в каком-то смысле поставит прежнюю под сомнение.

Но эти меры чисто символического характера в любом случае будут лишь началом ответа на фундаментальный вопрос, заданный культурой отмены.