Чтение онлайн

Культуре отмены, несомненно, присущи порывистость, нетерпимость, а порой и агрессия. С ее адептами не всегда легко вести диалог. Причины такой атмосферы в рядах этого движения просты. Во-первых, возраст активистов. Каждый, кто был молод, помнит свойственные этому периоду жизни политический радикализм и требование моральной чистоты. Во-вторых, отчаяние, вызванное зрелищем мира, где, несмотря на некоторый прогресс, все еще царит расовая и патриархальная несправедливость, становясь (как кажется) день ото дня все более безнаказанной, а каждая победа неожиданна и достается дорогой ценой {80} .

Третий и, на мой взгляд, самый важный фактор агрессивности этого движения – отказ ему в праве высказываться. Западная культура была – а зачастую и до сих пор остается – объектом культа среди господствующих классов. Она священна и потому неприкосновенна. Однако ее сакральный статус никоим образом не означает, что господствующие слои населения состоят с ней в настоящих, экзистенциальных – одним словом, живых – отношениях. Сидя в своем готическом кабинете среди гримуаров, старый Фауст рассуждает {81} :

Сакрализация исключает такую апроприацию, которая одна может вернуть к жизни то, чего больше нет. Напротив, сакрализация мумифицирует прошлое. Или еще интереснее – придумывает его. Превращает в артефакт, в объект поклонения. Прошлое становится фетишем, и искусный чревовещатель может заставить его произносить все что угодно. Как правило, его изречения принимают форму нескончаемых утешительных любезностей в адрес «нас» и не менее стойких клише насчет «других» (будь то восток, Африка, Азия, ислам или что-то еще). В действительности же господствующие классы и обслуживающая их интеллигенция в основном крайне невежественны. Вот почему их приводят в такой ужас малейшие попытки поставить под сомнение западную культуру: они не знают, как на них реагировать. Отсюда стена, с которой сталкивается молодежь, отсюда новые вспышки агрессии и новые перегибы. Как всегда, одна крайность порождает другую.

За этой агрессией я вижу желание вести публичное обсуждение западной культуры. И нам следует набраться мужества, чтобы начать это обсуждение.

Прежде чем перейти к дискуссии, я считаю необходимым вкратце рассказать о себе. Ведь я выступаю на этих страницах отнюдь не с нейтральной позиции. Более того, мои характеристики вполне позволяют меня дисквалифицировать. Я белый, я мужчина, я вырос среди представителей среднего класса. С самого раннего возраста я был до такой степени очарован историей и вообще европейской культурой, что даже научился читать самостоятельно, – так мне хотелось прочесть книги, красочно описывающие историю Франции. За годы обучения я ни разу не слышал о темной стороне европейской культуры. Я видел, как Людовик Святой вершит суд под дубом, и не видел, как он сжигает на Гревской площади целые возы талмудических рукописей. Я любил Версаль и понятия не имел о Черном кодексе [10] . Я ничего не знал об истории женщин. Как добропорядочный наследник, я считал мир, где живу, в основе своей справедливым, несмотря на его очевидные недостатки, которые в ближайшее время будут исправлены.

Но, как ни странно, эта любовь к европейской культуре всегда шла рука об руку с неким моральным запросом – я хотел, чтобы «великие люди» были «хорошими», как я говорил в детстве. Поэтому я регулярно, даже когда уже подрос, задавал взрослым вопросы типа: «А Хрущев был хорошим?» или «Тебе нравится Хрущев?» Взрослые смеялись.

Таким образом, в моем сознании присутствовало некое несоответствие между восторженным погружением в европейскую культуру – и жаждой справедливости, которая никогда меня не покидала и которая помогла мне понять одну из предпосылок культуры отмены: культура-наследие не нейтральна в смысле морали. Причин тому две: ни условия ее возникновения, ни способ ее распространения не были морально нейтральными.

Поэтому каждый, кто ищет свободы, должен в какой-то момент предстать перед ней, как Эдип перед Сфинксом. Подобно Сфинксу, она загадочна, увлекательна – и опасна.

Восприятие культуры как мифического чудовища – не самый очевидный подход. Это связано с тем, что для большинства наших современников культура обладает самоценностью. Она считается полезной сама по себе. Например, мы так же часто слышим идею о том, что распространенность чтения есть признак здоровья общества. Государственные учреждения (мэрии, региональные организации и проч.) регулярно проводят профилактические кампании по популяризации чтения. И мы с удовольствием отмечаем, что люди читают (то есть продолжают читать, несмотря ни на что). Человек, имеющий репутацию активного читателя, считается умником.

Меня всегда поражала эта манера возводить культуру и чтение в абсолют. Как будто простое знание фактов – это признак интеллекта. Однако, подобно кардиналу у Гюго, который говорил на шестидесяти языках, но «в голове у него были только слова и ни одной мысли», можно быть человеком «весьма ученым и очень глупым» {82} . Одно дело – знать. Понимать – совсем другое. Можно знать все обо всем и при этом ничего ни в чем не понимать.

Точно так же никому, похоже, не приходит в голову, что важно не столько читать, сколько читать хорошие книги, и уметь читать хорошо. Акт чтения как таковой не ценнее, чем акт приема пищи. Было бы нелепо радоваться, видя, что люди едят. Нужно, чтобы они ели хорошую пищу – и знали, как ее есть.

Сама по себе культура нейтральна, как и любое наследие или другой набор объектов. Важно то, что мы с ней делаем.

Насколько мне известно, Вальтер Беньямин одним из первых предъявил культуре-наследию хоть какие-то обвинения. В тезисах «О понятии истории», написанных им в Париже в начале 1940 года, за несколько месяцев до самоубийства, он сравнивает становление истории с длинным «триумфальным шествием», где «все господствующие сегодня – наследники всех, кто когда-либо победил» [11] . И даже больше. «Любой побеждавший до сего дня – среди марширующих в триумфальном шествии, в котором господствующие сегодня попирают лежащих сегодня на земле» {83} .

Эта зловещая процессия привиделась Беньямину за несколько недель до того, как немцы вступили в Париж и прошли парадом по Елисейским Полям, и центральное место в ней занимала культура. Она – трофей победителя:

Таким образом, все великие произведения культуры своим происхождением связаны с варварством. Нет Вергилия без варварства Римской империи, нет Микеланджело без варварства папства, нет Расина без варварства абсолютной монархии. Даже отстраняясь от «победителей», «великие гении» остаются неразрывно связанными с несправедливостью мира, в котором они живут. Маркс, помимо всего прочего, прискорбным образом жил на деньги, которые ему присылал Энгельс, а тот получал средства от отцовской фабрики в Манчестере. Кроме того, Маркс использовал неоплачиваемый домашний труд своей супруги, Женни, что и позволило ему полностью посвятить себя работе. Бодлер, героически боровшийся за освобождение поэзии, заявлял в «Моем обнаженном сердце», что женщина «естественна, то есть отвратительна», и мечтательно восклицал: «Хорошенькое дельце – устроить заговор для истребления еврейского народа!» [12] А вот Элизабет Барретт Браунинг – свободная духом женщина, сбежавшая с молодым возлюбленным, поэтом Робертом Браунингом. Она никогда больше не видела своего отца. Поселившись с Робертом во Флоренции, Элизабет поддерживала борьбу итальянцев за свободу и написала «Аврору Ли» – одно из классических произведений феминистской литературы. Но откуда поступали деньги, благодаря которым она смогла позволить себе независимость? С невольничьих плантаций {85} .

Что ответить на этот текст Беньямина?

При ближайшем рассмотрении окажется, что культурные ценности не единственное свидетельство варварской сущности того или иного общества. Материальные блага повседневной жизни нередко имеют такое же происхождение. Фрукты и овощи, которые продаются по дешевке в супермаркетах, часто бывают собраны, например, в Испании или Италии работниками, чье положение сильно напоминает рабство {86} . Человек небогатый сегодня не может одеться иначе, чем в одежду, произведенную на азиатских фабриках, где условия труда зачастую бесчеловечны. Кобальт, который содержится в батареях наших смартфонов и других портативных электронных устройств, скорее всего, был добыт детьми в токсичных шахтах Конго {87} . И именно детский труд до сих пор обеспечивает шоколадную промышленность какао {88} . Если бы мы решили пользоваться только теми благами – культурными и не только, – которые производятся, так сказать, посредством «непорочного зачатия» (в моральном плане), наша жизнь стала бы крайне ограниченной. Не только из-за того, что проверку пройдут лишь очень немногие товары, но и из-за количества времени, которое придется потратить, выясняя, в каких условиях произведен каждый из них {89} .