Переписывая прошлое: Как культура отмены мешает строить будущее
Шрифт:
Более того, тезис Беньямина применим к культурным ценностям со всего мира, а не только к тем, которые произведены в Европе. Египетские пирамиды, гордость африканского антиколониализма {90} , с его точки зрения могут считаться таким же «документом варварства», как Парфенон или Нотр-Дам. То же самое относится к Тадж-Махалу и храмам ацтеков, а заодно к эпосу о Гильгамеше, ведической поэзии, конфуцианской литературе и т. д.
В тезисах «О понятии истории» не сказано, какие выводы сделал Беньямин из своих наблюдений. Если культурные ценности – это документы варварства, то что с ними делать? Следует ли их отменить? Мне не верится, что Беньямин, посвятивший жизнь их изучению, сделал бы такой выбор. Даже в этом тексте он не отрицает их величия и красоты. Независимо от своего варварского происхождения, они обязаны своим существованием прежде всего тому, что он называет «усилиями великих гениев», создававших их. Просто теперь он смотрит на них как сторонний наблюдатель. Что он имеет в виду?
90
См., напр., Mandela 2010, 95 (текст взят из рукописи неизданной автобиографии, написанной в тюрьме). Он вспоминает пребывание в Египте во время длительного образовательного путешествия в Англию, а затем в Африку в 1962 г.
Отношение стороннего наблюдателя противопоставлено отношению, которое можно назвать жреческим и которое рассматривает культурные ценности как некие святыни.
Именно это жреческое отношение и представляет сегодня проблему.
Жреческое отношение
В 2015 году четыре цветные студентки Колумбийского университета опубликовали в газете Columbia Spectator письмо, в котором объяснили, что чтение «Метаморфоз» Овидия может вызывать затруднения:
«“Метаморфозы” Овидия – одно из ключевых произведений в курсе гуманитарных наук. Но, как и многие другие тексты западного канона, оно содержит провокационные (триггерные) и оскорбительные утверждения, маргинализирующие идентичность учащихся. Это произведение, состоящее из рассказов от первого и третьего лица об отвержении и угнетении, может быть трудно читать и обсуждать тем, кто пережил насилие, а также цветным студентам и выходцам из малообеспеченных семей».
К вопросу, поднятому в письме студенток, я вернусь позже {91} . Сейчас важен приводимый ими пример:
91
В этом вся проблема предупреждений о триггерах. См. ниже, с. 127–140.
«В течение недели, посвященной изучению “Метаморфоз” Овидия, учащимся было предложено прочитать мифы о Персефоне и Дафне. Оба они содержат яркие описания изнасилования и сексуальной агрессии. Одна студентка, ставшая ранее жертвой сексуальной агрессии, рассказала, что чтение столь подробных описаний изнасилования на протяжении всего произведения стало для нее триггером. Однако, по ее словам, на занятиях преподаватель делал упор на красоту языка и великолепие образов. В результате студентка полностью выпала из обсуждения, сосредоточившись на том, чтобы сохранить самообладание. Она не чувствовала себя в безопасности среди соучеников. По окончании занятия она обратилась к преподавателю, который, по ее словам, фактически отмахнулся от нее, проигнорировав возникшие у нее сложности» {92} .
92
«Our Identities Matter in Core Classrooms», Columbia Spectator, 30 апреля 2015 г. (выделено мной. – П. В.).
Два года спустя во Франции другой преподаватель продемонстрировал такое же отношение к подобной проблеме. Тогда студентки, готовившиеся к сдаче конкурсного экзамена по классической и современной литературе, написали в жюри конкурса открытое письмо о произведении одного из программных авторов – Андре Шенье (1762–1794). Речь шла о стихотворении «Оаристис» – переводе идиллии Феокрита, в которой, вне всяких сомнений, рассказывается история изнасилования:
«Мы – студенты и студентки, готовящиеся к внешним конкурсным экзаменам по современной и классической литературе. Многих из нас задело и встревожило стихотворение из сборника “Поэзия” Андре Шенье. Мы обнаружили, что стихотворение “Оаристис”, в котором мы сразу же опознали описание изнасилования, обычно интерпретируется через призму “литературной условности”. Такая интерпретация устраняет аспект насилия из рассмотрения и, следовательно, препятствует его обсуждению. Обсудив это на занятии, мы сочли необходимым получить разъяснения по поводу текстов этого типа, изображающих сексуальное насилие, особенно в контексте упражнений на толкование текста. Такая постановка вопроса может быть также распространена на многие тексты, отражающие идеологические дискурсы (расизм, антисемитизм, сексизм, гомофобию и т. д.), которые сегодня считаются связанными с притеснением и угнетением. Именно поэтому мы обращаемся к вам: нам нужен ясный и однозначный ответ о том, как относиться к подобным текстам и какой лексикон использовать для их описания» {93} .
93
«Письмо студентов/-ок факультета современной и классической литературы экзаменационным комиссиям второй ступени» (выделено мной. – П. В.).
Как и в Колумбийском университете, в этом случае поражает то, что среди множества откликов преподавателей на это письмо прослеживается явное нежелание говорить о реальной проблеме, поднятой студентами. А чтобы убедиться, что это проблема вполне реальна, достаточно прочесть невероятные примечания Филиппа-Эрнеста Леграна к «Оаристису» в справочном издании сочинений Феокрита, опубликованном издательским домом Belles Lettres в 1925 году и с тех пор постоянно переиздаваемом.
«[“Оаристис”] интересен тем, как остроумно автор подмечает маневры девушки и ее ханжеские ужимки. На самом деле ее желание едва ли уступает желанию партнера. Ее преданность целомудренной Артемиде – обычная условность, предписанная приличиями, которая ничего не доказывает и не играет никакой роли. Сначала она охотно позволила себя поцеловать, и Дафнис это заметил, на что она очень обиделась [в тексте об этом ничего не сказано!]. Позже, когда ей приходит в голову [это предлагает Дафнис, а не она] ступить на территорию, которая уже должна быть ей знакома [об этом ничего не сказано!], она осознанно бежит навстречу катастрофе. Словом, она согласна. ‹…› Однако, даже будучи простушкой ‹…›, она все-таки женщина. Слыша его мольбы, она хочет, чтобы он силой взял то, что она сама жаждет отдать [об этом в тексте тоже не говорится]. Она вовсе не наивна. Она знает, на что идет, говорит без смущения [!] о родовых муках ‹…›, не позволяет себе предаться тому, к чему стремится [!], пока не примет, насколько это в ее силах [!], меры предосторожности [интересно какие]» {94} .
94
Legrand 1925, 102–103.
В европейской, то есть западной, культуре-наследии немало неосознанного. Подобные высказывания можно найти у самых успешных и уважаемых ее представителей. Например, Хорхе Луис Борхес описывал Федерико Гарсию Лорку вполне гомофобным тоном и говорил: «Им так восхищаются в Соединенных Штатах лишь потому, что ему повезло быть казненным» {95} . А вот что писал Джордж Стайнер (и что ему никто не ставит в вину): «Произведения Моцарта гораздо глубже, чем удары барабанов и яванские колокольчики» {96} . Точно так же Ален Финкелькрот в своем «Поражении мысли» настаивал на иерархии между Бетховеном и Бобом Марли {97} . И все эти неосознанные мизогиния, гомофобия, расизм и т. д. идут рука об руку с догмой о превосходстве европейской культуры. «Почему бы и не появиться карибскому Прусту или африканскому Бетховену?» – спрашивал тот же Стайнер {98} , вторя требованию Сола Беллоу: «Покажите мне зулусского Пруста» {99} . «Но искренне ли мы верим в возможность такого пришествия? – писал Стайнер далее. – Или есть основания ощущать, что сумерки сгущаются?» Об этой манере дискредитировать культуру «других» можно сказать то же, что говорила Тони Моррисон о дискредитации их языка:
95
Burgin 1972, 97. Точные причины смерти Лорки выяснены не до конца, но в гомофобной составляющей сомневаться не приходится. Один из убийц позже хвастался, что «засадил две пули в задницу этому педику» (цит. в Gibson 1971, 103). См., напр., Molina Fajardo 1983, 110. Во время казни его также якобы называли «красным педиком» (см. «Muerto cayo Federico», El Pais, 19 августа 1990 г., с. 18–19). Ссылки по Eisenberg 1990.
96
Steiner 1973, 79.
97
Finkielkraut 1989 [1987], 154–155: «Если вы не хотите поставить знак равенства между Бетховеном и Бобом Марли, хотя один из них белый, а другой черный, значит, вы гарантированно принадлежите к лагерю уродов и зануд». Подобные классификации от Стайнера или Финкелькрота (Моцарт выше «яванских колокольчиков», Бетховен выше Боба Марли) настолько нелепы, что неясно, надо ли на них вообще реагировать. Сложно найти более удачные примеры, чтобы показать бездну, разделяющую, с одной стороны, «здравый смысл» группы людей, а с другой – работу рациональной мысли. Скажем так: 1. Нельзя выстроить иерархию объектов, принадлежащих к разным классам. Сказать, что Бетховен превосходит Боба Марли, не более осмысленно, чем сказать, что он превосходит изобретателя маргарина. 2. Нужно ли нам всячески заталкивать эти объекты в один класс, определяемый как «музыка»? Отвечу так: даже внутри реально существующего класса, такого как традиция немецкой классической музыки, какой был бы смысл выстраивать иерархию между Бахом и Моцартом или Моцартом и Бетховеном? Никакого. 3. В целом суждения в области эстетики, так же как и этические или политические убеждения, не могут иметь объективных оснований. Это всегда результат выбора. Я мельком затронул последний аспект в Vesperini 2019, 288–300.
98
Steiner 1998, 28.
99
См. A. Kazin, «Jews», The New Yorker, 27 февраля 1994 г.
«Дискредитация языка другого – первая забота тех, у кого в руках оружие; имея армию и флот, вы можете сказать другому, что его язык – не язык вовсе, что то, что он произносит, больше похоже на звуки, издаваемые животными. Понять, как справиться с этим подчиненным положением собственного языка, – фундаментальная задача всех угнетенных народов» {100} .
Поскольку европейская культура определяется как превосходящая все остальные, она должна быть культурой par excellence, универсальной культурой. Таким образом, в основе мировоззрения этих самопровозглашенных универсалистов лежит мнение, прямо противоположное подлинному универсализму мышления. Это партикуляризм, который ранжирует все вокруг, опираясь на свои представления {101} . Короче говоря, эти якобы универсалисты – провинциалы, не знающие самих себя.
100
Morrison, Bourdieu 1998.
101
Об этом «псевдоуниверсализме» см. Suaudeau, Niang 2022.
Столь же безотчетно в европейской культуре проявляются консерватизм, авторитаризм, антидемократические стремления, любовь к сильным и враждебность к слабым.
В современном представлении – и это неразрывно связано с тем восторженным восприятием знания, о котором я говорил ранее, – культура обычно ассоциируется с демократией. Однако эта связь отнюдь не очевидна. Только после 1945 года большинство деятелей культуры – университетские преподаватели, интеллектуалы, писатели, музыканты, – а с ними и представители общественной элиты стали провозглашать себя демократами на том основании, что относятся к культурным людям, и вкладывать в умы идею, что любой образованный человек неизбежно будет сторонником демократии. На самом же деле все далеко не так. До 1945 года от культурного человека скорее ожидали поддержки авторитарных режимов и презрения к народу, по определению малообразованному и недостаточно воспитанному. Тэн, Ренан или Брюнетьер, которые в свое время считались образцовыми французскими интеллектуалами, отнюдь не были сторонниками демократии {102} . То же самое можно сказать о Германии, где на ум приходят такие влиятельные фигуры, как Гете и Томас Манн. Демократия пришла не сверху, а снизу {103} .
102
См., напр., Sternhell 1997, IX–LXXVI.
103
См., напр., Graeber 2018.
Например, в 1935 году фашистская Италия вторглась в Эфиопию, которая была членом Лиги Наций (аналог ООН) {104} . Казалось бы, следовало немедленно запустить процесс обеспечения коллективной безопасности, предусмотренный уставом Лиги. «Нужно было зафиксировать акт агрессии и на уровне Совета Лиги Наций принять решение о санкциях: экономических и финансовых – в обязательном порядке, военных – если бы на это хватило духу» {105} . Однако французское и британское правительства вовсе не собирались защищать эфиопов, которые, в конце концов, были всего лишь «варварами» {106} .
104
См. Traverso 2002, 77: «В 1935–1939 гг. эфиопское сопротивление было сломлено войной, сочетавшей обычное и химическое оружие и повлекшей за собой смерть 250 000 туземцев».
105
Duroselle 1983, 146.
106
Braddick 1962.
Тем не менее одного лишь предположения о вмешательстве в защиту эфиопов, которого в реальности ничто не предвещало, оказалось достаточно, чтобы привести клириков от культуры в ярость. Шесть десятков французских интеллектуалов опубликовали на второй странице газеты Le Temps (аналог сегодняшней Le Monde) манифест, призывавший Францию не вводить никаких санкций против Италии. Он назывался «Манифест французских интеллектуалов в защиту Запада и мира в Европе». Вот что в нем говорилось (выделено мной):