Чтение онлайн

— Погоди. Это еще успеем. Послушай, — обернулся Потоцкий к Галайде, — почему ты не отвечаешь?

— Я принес присягу нашему гетману, как, скажем, вы, пан, вашему королю, — ответил Нечипор.

— Как ты смеешь, хлоп, схизмата Хмельницкого равнять с королем Речи Посполитой?! — вскипел Потоцкий.

— Ваша правда, — согласился Галайда, — не ровня твой король нашему гетману.

Снова плеть обожгла ему лицо, и затуманило глаза.

А дальше началось уже другое. Все, казалось, происходило в каком-то тумане. Смрад горящего тела заползал в горло. Но ни Галайда, ни Лазнев не проронили ни слова. Капеллан Кальчинский заклинал их крестом, творил молитвы над ними, жолнеры жгли пятки железом, били плетьми по лицу, топтали ногами живот, а казаки молчали, точно тела их были из железа, и никакая сила не могла заставить их заговорить.

Время шло. До рассвета оставалось немного. Потоцкий неистовствовал, Шемберг требовал сжечь хлопов на костре перед всем войском.

— Еще успеется, — сказал Потоцкий, — они еще у меня заговорят.

— Матерь божья надоумит их, — с надеждой проговорил капеллан.

Потоцкий взглянул на него с презрением. он стоял над замученными, но еще живыми казаками и, глядя на их искаженные нечеловеческой болью лица, на крепко сжатые окровавленные губы, почувствовал, что ни слова от них не добьется.

А Нечипор Галайда не видел ни Потоцкого, ни капеллана с крестом в руках. Его несла куда-то тяжелая свинцовая волна и колыхала на себе, и где-то рядом звучал голос Марии. Он увидел ее лицо, ее руки, протянутые к нему, почти ухватился за них, но волна подбросила выше — и уже не стало Марии, перед ним стоял Хмельницкий, сочувственно кивал головой и тихо приговаривал: «Терпи, казаче, терпи для края родного…» И снова волна качнула его, отшвырнула прочь от гетмана, и стоял уже полковник Богун с саблей в руке, что-то кричал Нечипору, но он не слышал, словно кто-то набил ему в уши земли. И снова волна подняла его и швырнула куда-то глубоко, точпо в темный колодец.

И не слыхал Галайда, не слыхал Лазнев, как затрубили тревогу польские трубы.

Коронный гетман выбежал из шатра. За ним выбежали Шемберг, капеллан, поручик, жолнеры. В лагере стоял страшный крик. Послышались испуганные возгласы:

— Казаки заходят в спину!

— Бегите, милостивый пап!

Бежал, придерживая саблю, полковник Войцеховский.

Потоцкий схватил его за шиворот, встряхнул и прохрипел:

— Что сталось?

— Войско Хмельницкого… Московские стрельцы… Заходят в спину…

— Пушки повернуть! — крикнул Потоцкий, но никто уже его не слушал.

Шемберг кинулся к шатрам рейтаров. Ржали лошади, метались без всадников, Охрана коронного гетмана наспех строилась вокруг шатра, Потоцкий вскочил на коня и врезался в гущу жолнеров.

— Остановитесь, солдаты! — вопил он. — Именем короля приказываю!..

Но его призывы были тщетны. Над шатрами, над телегами и окопами, как крик отчаяния, звучало;

— Хмельницкий идет!..

— Стрельцы московские!

Солнце всходило над степью. Багрянели облачка у самого края неба. Легкий ветерок пролетел над лесом, взвихрил молодую листву, освежил разгоряченное быстрой ездой лицо Хмельницкого. Он остановил коня у обочины дороги, по которой скакали казаки и стрельцы. Воевода Василий Борисович Шереметев стал рядом с гетманом. Есаулы и генеральная старшина окружили их. Где-то впереди непрерывно били пушки. Грянуло громово:

— Слава! Слава-а-а!

Хмельницкий указал рукой в ту сторону и проговорил:

— Передовые полки вступили в бой!

— Поедем туда, — сказал Шереметев.

— Поехали.

Хмельницкий тронул шпорами бока коня и, обгоняя ряды войска, окруженный есаулами и конвоем чигиринцев, поехал с Шереметевым в сторону битвы.

Позади них, обнажив саблю, скакал Мартын Терновой. Ему тоже хотелось кричать «Слава!», хотелось обнять каждого стрельца, каждого казака, и ему казалось, даже больше того — он был уверен, что у каждого, кто скакал в этих рядах по этой дороге, было в груди то же невыразимо теплое и светлое чувство.

…И снова тяжелая волна подкинула Галайду, а потом щедрый дождь обмывал с него пыль, лился потоками на лицо, мешал раскрыть глаза, а когда он нечеловеческим напряжением заставил себя сделать это — увидел над собой опустившегося на одно колено гетмана Хмельницкого, а обок — полковника Богуна, Глуха и, что больше всего его удивило, Мартына Тернового.

— Семей Лазнев где? — прохрипел Нечипор и снова рухнул в бездну.

Он уже не слыхал, как гетман сказал Шереметеву:

— Оружия не положу, пока огнем не выжгу иезуитов из земли нашей.

Только к вечеру, остановив свое войско на отдых под Яструбовом, коронный гетман Станислав Потоцкий увидел воочию всю глубину бедствия, постигшего его хоругви.

Семь тысяч лучших воинов остались порубанными и пострелянными на поле битвы. Десятки пушек достались казакам. А сколько в плену шляхетных офицеров! Он опустил голову на руки и застонал. Пухлая ладонь легла ему на темя, и тонкий голос капеллана прозвучал над ним:

— Не убивайся, сын мой, не падай духом, рыцарь. на тебя уповает Речь Посполитая, сам святейший папа дарует тебе свою милость.

Потоцкому захотелось крикнуть проклятому капеллану: «Давай сюда, иезуит, своего папу! Сюда его, в этот ад!» — но, смиряя злобу, он преклонил колено и, приняв благословение капеллана, тихо произнес, как клятву:

— Я им не прощу этого.

— Огнем и мечом! — проговорил иезуит.

— Огнем и мечом! — повторил за ним Потоцкий.

…И уже позднее, закутавшись с головой в овчину, которою его накрыли слуги, никак не в состоянии согреться, хотя на дворе стояла теплынь, он понял: замысел, который он лелеял так долго и упорно, развеян в прах. Хмельницкий сохранил себе на юге свободные руки. Теперь нечего было и сомневаться, что в самом недолгой времени схизмат Хмель со своими московитами окажется под стенами Львова.

Хотел того или не хотел коронный гетман, но он должен был признать справедливость мнения канцлера Лещинского: Речь Посполитая войну на две стороны, — на Белой Руси и Литве с Москвой и на Украине с Хмельницким — вести не может. Если нечего и надеяться на соглашение с самим Хмельницким, если нужно оставить мысль о возможности перехода Богуна под королевскую руку, — а теперь это было неоспоримо, — то нужно искать кого-то другого, за кем пойдут казаки. «Но кого же?» — прошептал под кожухом коронный гетман. Пришел на мысль Выговский. Но сразу же возникло резкое и непреоборимое возражение — за Выговским казаки теперь не пойдут. Его, как вполне основательно полагал тот же канцлер, нужно держать для более подходящего случая.

Перед глазами коронного гетмана возникли лица пленных казаков. «Жаль, не успели посадить их на колья. Но они и так, должно быть, издохнут», — утешил себя Потоцкий.

С ненавистью и отчаянием глядел, раздумывая, гетман: какую реляцию писать теперь королю? Великая армия, которую он так тщательно готовил, собирал и холил, в течение двух месяцев благодаря хитрости полковников Хмельницкого ничего не добилась. Нельзя было и думать о том, чтобы в ближайшее время двинуть ее на казаков.

С боку на бок вертелся и вздыхал до самого утра великий региментарь Речи Посполитой пан Станислав Потоцкий, не находя спасительного выхода, который помог бы рассеять тяжелую тревогу и смыть позорное пятно с его шляхетской чести.