Чтение онлайн

— Быдло! Хлоп! Здрайца! Погоди, я еще до тебя доберусь. на коленях будешь у меня милости просить.

Но до Богуна он так и не мог добраться. Уже прошла дождливая весна. Майские погожие дни запахли травой. Забелела ромашка во ржи. Но во всех селах, где случалось проходить коронному войску, было пусто, и от этих опустелых хат, от печных труб, над которыми не вился дым, от распахнутых настежь дверей и окон веяло каким-то страшным предостережением, и не только жолнеры, но даже сам коронный гетман со своими регимеитарями утрачивали покой и сон.

Потоцкий теперь понял: он со своим войском не застал Богуна врасплох. Не он, коронный гетман, навязывает ему бои, напротив того, Богун водит его, опытного воина, за нос, выматывает у него терпение, постепенно выбивает лучших солдат и заставляет войско расходовать по-пустому ядра и порох. В этом коронный гетман уже узнавал ненавистную ему руку чигиринского сотника Хмеля, которого он никогда не называл гетманом и не терпел, если кто-нибудь из региментарей так называл Хмельницкого.

Да, рука проклятого схизматика чувствовалась во всем. И то, что посполитые покидали свои села, что казаки оказывали сопротивление с разбором, по своему усмотрению, не подчиняясь воле коронного гетмана, — все это окончательно лишило Потоцкого терпения.

Рассвирепевший коронный гетман ворвался с передовым отрядом гусаров в Немиров, своею рукой рубил хлопов. Жолнеры устлали улицы Немирова трупами мещан, не успевших отойти с казаками.

Остановясь на отдых в селе Клетном, коронный гетман созвал своих регпментарей на военный совет. На нем он, к великой досаде, должен был признать, что сквозь казацкие заслоны Богуна пробиться невозможно и что армия вскоре может очутиться в печальном положении.

А генерал Шемберг, отбросив всякую почтительность к коронному, дерзко перебил его, сказав, что, если рейтарам тотчас не уплатят жалованье, они покинут войско и возвратятся в свой Бранденбург. У коронного при этих словах глаза полезли на лоб. Неслыханная дерзость немца была для него как гром с ясного неба. он ударил кулаком по барабану, на котором лежала перед ним разостланная военная карта, и заорал:

— Убирайтесь со своими вонючими рейтарами!

По спустя несколько минут, успокоившись, коронный гетман должен был просить извинения у Шемберга и из собственного кармана выплатить генералу тысячу злотых. Однако военный совет решил дать бой Богуну под Уманью, вынудить его принять этот бой и разгромить наголову, но перед тем попробовать еще раз написать ему письмо, чтобы он отступился от Хмельницкого и поддался королю. Письмо решили отправить с каким-нибудь посполитым, ибо никто из шляхтичей за такое поручение после Олекшича не хотел браться.

Военный совет происходил в среду, на субботу коронный гетман назначил смотр войску.

В хоругвях поручики и ротмистры говорили солдатам, что поход вскоре будет окончен. Богун подчинится королю, а казаки сложат оружие под стенами Умани. В Умани жолнерам выдадут жалованье, да и город Умань сам по себе очень богат. Там много товаров в купеческих складах, у мещан есть и золото, и серебро, и ценные вещи, и коронный гетман отдаст город жолнерам на три дня, а за три дня можно не только набить себе брюхо добрым вином и мясом, но и навьючить копя чем-нибудь получше, уж не говоря о том, что для развлечения найдутся и красивые девушки, которых в Умани много.

Жолнеры повеселели. Принялись чистить оружие, приводить себя в порядок перед смотром.

Настала суббота. Войско выстроилось в поле под Клетным. Коронный гетман, которого сопровождали каменецкий староста Петр Потоцкий, генерал Шомберг, полковник Войцеховский, правитель королевской канцелярии Пясецкий, полковник Рушиц, генерал Криштоф Зондерман, мчал вдоль стройных шеренг, держа в руке золоченую булаву, За ним двое гусарских ротмистров везли бунчуки, а на бунчуками — королевский малиново-белый штандарт с золотым крестом на древке.

Гусары стояли шеренгами. Солнце играло на стальных крыльях за их спинами. Сквозь щели в опущенных забралах блестели глаза. Драгуны в красных венгерках, небрежно накинутых на плечо, держали обнаженные сабли, а рядом с драгунами в латах и шишаках, с аркебузами и мушкетами, казалось, вросли в землю саженного роста рейтары Шемберга. В несколько рядов тянулись пушки, за ними стояли телеги с ядрами, с бочками пороха. А дальше, под значками, толпились коронная пехота и отряды молдавских воинов.

Затрубили трубачи. Потоцкий сдержал коня. За его спиной замерли региментари. Коронный гетман почувствовал, как у него сладко снимается сердце. Это была нрекрасная минута. Кто может одолеть такое войско? Он повернулся к правителю королевской канцелярии Ремигиану Пясецкому и сказал:

— Прошу вашу светлость сообщить ясновельможному королю, что моя армия свой долг перед Речью Посполитой выполнит. Я поставлю на колени здрайцу Хмельницкого, пан Езус тому свидетель. Меч, который мне даровал его святейшество папа Иннокентий, не будет посрамлен.

У Ремигиана Пясецкого, привезшего королевское письмо, было еще устное поручение канцлера Лещинского: всеми возможными способами повлиять на коронного гетмана, чтобы тот все сделал, дабы пробиться сквозь все преграды на помощь королевскому войску и выйти в тыл московским стрельцам, которые со дня на день могли появиться под стенами Смоленска.

Убедившись, что войско коронного гетмана, в сущности, уже третий месяц топчется на одном место, Ромигиан Пясецкий встревожился не на шутку. Поэтому он всячески поддерживал решение штурмовать Умань и разжигал в шляхетском сердце старого гетмана несколько угасшую бодрость.

— Кто может помешать, пан коронный гетман, — льстиво начал Пясецкий, — осуществить ваши непреклонные намерения? Для такой силы и орда излишня.

Напоминание об орде смутило Потоцкого. Он-то хорошо знал, что орда была бы не лишней. Но и здесь проклятый Хмель воткнул ему нож в спину. Теперь уже было ясно: орда не придет до будущей весны. В лучшем случае она могла появиться зимой. Но топтаться между Винницей и Уманью все лето и всю осень — это был не только позор для него, это грозило потерей всего войска, которое с таким трудом удалось собрать после батогского поражения.

Правитель королевской канцелярии также знал, что отсутствие орды не может не повредить осуществлению замыслов Потоцкого. Но до сих пор от Яскульского, который сидел в Бахчисарае, утешительных вестей не было. Между тем уже и в Варшаве знали, что Хмельницкий запугал Ислам-Гирея, а еще дошел слух, что проклятый хан заболел, а визирь хитрит, и в Стамбуле тоже хитрят; и вступление на шведский престол Карла-Густава, давно зарящегося на польскую корону, двойная игра подканцлера Радзеевского, заигрывания Радзивилла с Карлом-Густавом — все это, вместе взятое, создавало далеко не радостное настроение.