Чтение онлайн

— Это насилие, — с дрожью в голосе заговорил иезуит. — ни в каком законе такого нет — принуждать слуг церкви подчиняться…

Яненко резко оборвал монаха:

— Вы живете на Украине, пан иезуит, а не в Речи Посполитой. Пора запомнить это. И подчиняйтесь законам Украины.

Молча, опустив голову, иезуит покинул полковую канцелярию,

…В субботу поутру зазвонили колокола на соборах и церквах киевских.

Звонили и на колокольнях католических монастырей, когда московское посольство въезжало в Золотые Ворота.

Яненко не выдержал, довольно засмеялся, перегнулся в седле и сказал на ухо Золотаренку:

— Слышишь, Иван, как отцы иезуиты трезвонят?

Золотаренко только усмехнулся в ответ.

Вдоль дороги, от Золотых Ворот до Софийского собора, стояли по обе стороны рядами под своими значками цехи киевские: оружейники, скорняки, кузнецы, чеботари, мечники, шорники, пекари, котельщики, ткачи, колесники, столяры, седельщики, каменщики, гончары, медовары, маляры, солевары, вышивальщицы…

Ближе к собору собрались лавники и радцы с женами и детьми, студенты Могилянского коллегиума, купцы.

Впереди великих послов, которые высадились из саней и шли в сопровождении Павла Яненка, Ивана Золотаренка, писарей и есаулов войсковых, войта и бургомистра, выступало четверо стольников русских — они несли знамена, дарованные царем Алексеем Михайловичем городу Киеву. На одном из них вышит был лев на белом поле, на другом, по синему — единорог, на третьем, по синему полю — святой Юрий, а на четвертом, светло-малиновом знамени — золотой крест.

На паперти собора послов встречали митрополит Сильвестр Коссов и архимандрит печерский Иосиф Тризна.

Увлажнившимися глазами поглядел Бутурлин на Артамона Матвеева. Сказал торжественно:

— Великое празднество ныне! Тщетно недруги наши лелеяли надежду, что Киеву быть в их когтях вечно. Несокрушима сила людей русских. И Киев дождался воли!

— Мудро сказано, — отозвался Артамон Матвеев. — В граде сем святом единоверцы наши должны Хмельницкому монумент воздвигнуть.

— Далеко прозирает гетман Хмельницкий, — заметил одобрительно муромский наместник Алферьев.

— И высоко взлетел, — молвил Артамон Матвеев. Подумал и добавил: — Орел!

Сильвестр Коссов в черной рясе, держа на уровне лица золотой крест, скрывая под косматыми седыми бровями холодный блеск недобрых глаз, сделал шаг вперед и, остановившись, слегка склонил голову.

Черниговский епископ Сергий и печерский архимандрит Тризна стали по обе руки митрополита.

Высоким голосом, резко прозвучавшим в напряженной тишине, митрополит заговорил, обращаясь к Бутурлину, Матвееву и Алферьеву:

— Вы приходите от царя благочестивого с благословенным желанием посетить наследие древних великих князей русских, к седалищу первого благочестивого русского великого князя, и мы исходим вам во сретение: в лице моем приветствует вас оный благочестивый Владимир, приветствует вас святой апостол Апдрей Первозванный, провозвестивший на сем месте сияние великой божией славы, приветствуют вас начальники общежительства преподобные Антоний и Феодосий и все преподобные, изнурившие ради Христа жизнь свою в пещерах. Войдите в дом бога нашего, на седалище первейшего благочестия русского, и пусть вашим присутствием обновится, аки орляя юность, наследие благочестивых русских князей.

Артамон Матвеев не удержался, сказал тихо на ухо Бутурлину:

— В Переяславе хоть не так мудро, а лучше говорено было.

Бутурлин недовольно плечом повел. Должен был про себя отметить: митрополит — хитрец, видно, изрядный. Прав был гетман Хмельницкий, предупреждая о том посольство еще в Переяславе.

В тот же вечер, за трапезой в покоях митрополичьего дворца, ближний боярин Бутурлин, отбросив предосторожности, спросил у Коссова:

— Отчего, твое высокопреосвященство, никогда не писал к царю и не искал себе милости царской в то время, когда гетман Богдан Хмельницкий и все Войско Запорожское неоднократно царю челом били — принять их под свою высокую руку?

Гости в покоях затихли, услыхав такие слова Бутурлина.

Полковник киевский неприметно подтолкнул локтем Золотаренка.

Войт и бургомистр только переглянулись.

Епископ черниговский Сергий даже поперхнулся, должно быть, воздуха лишнего глотнул, потому что ничего но ел и не пил в это время. Только архимандрит Тризна продолжал спокойно жевать яблоко, точно вопрос боярина мало касался его.

Сильвестр Коссов потер руки, облизал кончиком языка тонкие, бледные губы, пожав плечами, сказал спокойно:

— Что писал гетман царю, мне неведомо было. Да и гетман со мною никогда не советовался.

— Не бреши, высокопреосвященство! — вскипел Иван Золотаренко, не обращая внимания на то, что Яненко дергает его за рукав кунтуша. — Как такое говоришь послам великим? Негоже тебе головы брехней забивать.

Коссов побледнел. Задрожали костлявые руки митрополита, лежавшие на столе.

— Не богохульствуй в покоях, церковью освященных, полковник! — гневно возразил Коссов. — Может, так принято на Москве, — спросил, обращаясь к Бутурлину, — чтобы такими словами с высокою духовною особою мирянин разговаривал?

Артамон Матвеев поспешил ответить:

— Правду, ваше высокопреосвященство, говорить не грех как в Киеве, так и в Москве.

— Хула, а не правда из уст полковника нежинского изошла.

— Скажу еще, — едва владея собой, горячо заговорил снова Золотаренко, — тебе больше король польский по нраву, шляхта польская, которая церкви наши униатам отдала, край наш разоряет и людей нашей веры терзает. Ты, митрополит, с папежниками связался. Говоришь, нет? А почему они к тебе ласковы, почему Радзивилл, взяв Киев, тебя и пальцем не тронул? Почему за иезуитов заступаешься? Чуть что — к тебе под защиту бегут… Не крути, митрополит! Время теперь настало — либо со всем народом будешь, либо останешься без паствы, как пастух без стада.

— Паству вы мыслями злыми и своеумными отравили! — вскипел Коссов. — Не раз еще пожалеете и бога будете молить, чтобы разум вселил в неразумную голову Хмеля вашего…

— А, заговорил, как мыслишь! — обрадовался Золотаренко. — Вот это уже другая речь, пан митрополит! Не нравится тебе правда…

— Чужих бы постыдился, полковник, — укоризненно сказал епископ Сергий.

— Каине ж это чужие здесь? — язвительно спросил Золотаренко епископа, — Здесь нет чужих. Сидят с нами послы царя Московского, братья наши по воре и крови. Тебе, епископ, ведомо — шляхтичи-ляхи и униаты римские давно в свойстве. Тебя жолнеры Потоцкого плетьми на майдане в Чернигове не хлестали, а твоих попов между тем до смерти замучили у позорного столба за верную службу поспольству. Сорок попов ляхи жизни лишили. Ты об этом помнишь?

Бутурлин исподлобья поглядывал то на митрополита, то на Матвеева. Тот прикрыл глаза веками: мол, погоди, боярин, давай послушаем.

Ларион Лопухин, сидевший в углу стола, не сводил пристальных глаз с Коссова и Сергия.

Митрополит побагровел. Забрызгал слюною.

— Чем меня укоряешь? Что меня не хлестали плетьми? Я сердцем болел за мучеников священников. Молюсь за них денно и нощио и всем церквам, мне подвластным, о том повелел…

— Лукавите вы, отцы святые, — устало покачал головой Золотаренко, — хитрость ваша только во вред вам. Увидите!