Чтение онлайн

Стрельцы выросли рядом с Демидом, стали по обеим сторонам. Демид улыбался спокойно, оглянулся только на сани, откуда за ним неотрывно следила Александра.

Как бы она не перепугалась… Вот поднялась в санях, прислушивается встревоженно.

— Я тоже по государеву делу, — тихо пояснил Демид, — и сабля не краденая, а от гетмана Богдана Хмельницкого подарок.

— Казак? — недоверчиво спросил сотник. — Что-то не заметно по убранству твоему.

— Казак, — подтвердил Демид, — казак и оружейник. Из Тулы домой еду. А грамота моя вот, пан сотник.

Достал из-за пазухи свиток пергаментный и протянул сотнику.

Сотник развернул свиток, все еще подозрительно поглядывая на Демида.

Посадские подступили ближе, к ушам ладони приложили. Что за диво такое? О чем писано? Стрелецкий сотник вытер усы. Вслух начал читать:

«Богдан Хмельницкий, гетман Украины с Войском Запорожским его величества царя Алексея Михайловича. Всем и каждому особенно ведать надлежит: Демид Пивторакожуха, казак Чигиринского городового реестра, на Московское царство в город Тулу выезжает и оттуда возврат к своему полку иметь будет, на что движение как ему, так и женке его и сыну безопасно и беспрепятственно быть должно. Понеже Демид Пивторакожуха нам верную службу служил, а ныне не при сабле, даруем мы оному казаку саблю нашу, о чем ведать надлежит всем разом и каждому особенно.

Дано в Переяславе дня Януария четырнадцатого, лета господня 1654.

Богдан Хмельницкий — своею рукой».

— Вот это так! — послышался чей-то полный удивления голос в толпе.

— Путь тебе вольный, — проговорил почтительно стрелецкий сотник, возвращая грамоту Демиду. — В помощь гетману твоему вон тот обоз поехал, — кивнул он головой в сторону пушечного обоза, удалявшегося от заставы. — Добрая сабля у тебя, добрая, — похвалил сотник. — А ну, покажи.

Демид снял с плеча саблю, подал сотнику. Тот умелой рукой вытянул ее из ножен, поднес к глазам.

— Изрядная сабля. Шляхту будешь брать ею хорошо. И что ж, у гетмана при поясе она висела? — с недоверием спросил у Демида.

— При поясе ли, того не знаю, а что мне собственноручно дал, о том и в грамоте прописано.

Сотник еще раз оглядел эфес, у которого на шнуре покачивалась белая кисть, вздохнул завистливо и возвратил саблю Демиду.

— А что, гетман как царь там, в черкасской земле? Или как? — полюбопытствовал кто-то из посадских.

— Не твоего разума дело! — строго прикрикнул стрелецкий сотник. — Знай свое!

— И мы на Украину, — сказал посадский, который недавно подшучивал над Демидом. — Соль везем, поташ.

— Вместе поедем, веселее будет! — Демид бегом кинулся к своим.

Александра встретила радостно. Все слышала и все видела. Выходит, грамота черкасского гетмана вон какая важная, что сам стрелецкий сотник с Демидом почтительно обошелся, точно ее Демид не простой рудознатец, а человек думный.

…На пятый день дороги верховой ветер сменился низовым; он ударил в лицо, пьянящий, шелково-мягкий ветер. У Демида ноздри задрожали.

— Эх, Леся, недолго уж нам странствовать!

Захотелось соскочить с саней на дорогу и бежать рядом с утомленными лошадьми. Может, так скорее. И хотя кругом лежал снег и зима, казалось, вовсе не собиралась покинуть землю, но Демида не обманешь. Что ни говори, а ветер остро пахнул весною. Когда Демид сказал о том Сане, она только улыбнулась. А он мог бы поклясться: если закрыть глаза, не видеть вокруг себя снегов, а только дышать, и все, то, ей-ей, пахнет ветер далекой южною степью и гладит лоб, точно шелковой китайкой, омоченной в днепровской воде.

Зима в том году в Киеве была снежная. По склонам Днепра холмистыми грядами лежал снег. Даже на четырех перевозах, соединявших правый и левый берега Дпеп-ра, намело его столько, что по приказу полковника Павла Яненка жители города сбрасывали снег лопатами. Войт Василь Дмитрашко и бургомистр Яков Головченко сами наблюдали, чтобы на мостках и на подъездном пути к Золотым Воротам было чисто и опрятно. В поле, за город, вышли цеховые люди с лопатами и кирками. Даже радцы и лавники и те трудились. Хотя руками работали мало, но все же суетились, бегали, кричали, присматривали, чтобы приказов войта и полковника никто не нарушал.

Бешено кружилась вьюга, словно Дикое Поле сошло с места и поползло на Киев. Как ни сгребали со шляхов снег целыми днями, а за ночь его насыплет столько, что наутро не узнать, где дорога. Откуда-то из дальней степи поднялась метель. Засвистал гуляка ветер, погнал тучами снег, завеял им весь Киев, щедро засыпал Магистратскую площадь, устлал пушистыми коврами Подол, сровнял берега Днепра.

…Купец Степан Гармаш в самую метель очутился в Броварах. Пришлось остановиться в корчме «Золотой Петух». Сунулся было в одну хату, в другую — всюду один ответ: «На постое казаки».

А в «Золотом Петухе» шум, крик, песни, чадно от дыма, водкой пахнет. Лучины по углам мерцают в клубах табачного дыма. Хозяина куда-то нелегкая унесла, а хозяйка, проворная черноволосая Катря, как и гости ее, была под хмельком. Встретила Гармаша, точно отца родного. Помогая стащить кожух, поймала руку и поцеловала.

— Лышенько, да где ж я вас, вельможного пана, положу на ночь? Была светлячка свободная, да какой-то чужеземец притащился. Онисим-то мой еще в Переяславе. Сказывал, как туда ехал: «Хмелю без меня никак», А тут, видите, пан, людей что соломы нанесло. И все в Киев. Все в Киев… Точно взбесились.

Шинкарка сыпала словами между делом. Вытерла рушником край стола. Отпихнула, точно сноп, пьяного казака в угол, поставила миски с холодцом и квашеной капустой, нарезала хлеба, сияла с полки пузатый графин оковытой [3] .

Степан Гармаш потер довольно руки, сел на лавку.

— Ну, будем! — ласково сказал шинкарке. Цепкими пальцами взял налитую ею кружку и не спеша процедил сквозь зубы.

Выпивши еще полкварты и налегая на холодец, Гармаш думал свое. Не худо, что новую домницу порешил ставить в Веремиевке, под Седневом. Теперь как никогда пригодится она. Видно по всему, войне скоро снова быть. Потекут ручьем золотые в его сундуки…

Следовало бы Гармашу быть в Переяславе. Туда все видные люди поехали. А вот он никак не поспел вовремя. Вспомнив, по какой причине это сталось, даже зубами заскрипел. Небось там теперь все полковники. Может, и купцы московские приехали? Генеральный писарь там. У Гармаша дела к нему неотложные. Если бы не эти бездельники, работные люди на домнице, был бы и он в Переяславе! Подняли, проклятые, шум: «Давай деньги, не то дальше работать при домнице не станем! Мол, знаем тебя. Построим, а тогда дашь, сколько ласка твоя, а твоя ласка короче комариного хвоста». Вот что несли, своевольные. А больше всех тот, с диковинным прозвищем, как же его, проклятого бездельника, звать? Не то со злости, не то от горелки выбило из памяти прозвище горлопана.