Чтение онлайн

Павло Федорчук, узнав о том, смеялся:

— Крепко напугали панов. Кабы Хмель знал, похвалил бы нас.

Стах Лютек вспомнил тот день, когда в Марковецкую гмину прибыл гонец от Хмельницкого, держа путь к Костке Напирскому. Еще и посейчас в памяти слова универсала, который читал казак: «Не против вас идем, а против лютого врага нашего и вашего — шляхты польской».

Врали ксендзы, будто православные католикам страшные враги. Какие же это враги? Стражников казаки тогда порубали, возвратили посполитым отнятое у них добро. Лютеку корову отдали, которую стражники Потоцкого за неплатеж податей забрали.

Мартыном звали того казака. Где-то он теперь? Быстро столковались с ним тогда посполитые. А как радостно Костка обнял его, расцеловался с ним… О господи! Есть на свете люди, есть!

— Ксендзы, ксендзы! — бормочет себе под нос Стах Лютек, покачиваясь над костром. — Ложью, как пауки паутиной, опутывают бедняков.

Теперь Лютек знает хорошо, какова их правда! Вот Павло Федорчук не в костел ходит молиться, а в церковь. Что ж с того? Разве это помешало ему стать побратимом Стаху?

Теснятся мысли в голове у Стаха Лютека. Не на все ответ сам себе дашь. Не все удастся самому себе объяснить.

…Бешено гудят над Верховиной ветра. Старые люди сказывают: это не ветра гудят, это тужат людскими голосами скалы, которые венчают вершину горного хребта, вечно покрытую снежным покровом. В скалах этих окаменели навеки горе и печаль обездоленного нищего люда, который здесь много лет назад со свирепыми панами бился, свободу свою защищая.

Оттого, едва запахнет весной, голосами ветров ведут свою страшную речь скалы и катят в долину тоскливую, призывную песню.

Не раз в былые дни, когда еще живы были Ганна и Марылька, когда еще молодая сила бушевала в крови Лютека, выходил он об эту пору ночью из хаты и слушал, кок гудят ветра на Верховине, как ведут меж собой разговор вековечные скалы.

Стаху кажется, что и сейчас скалы трубят тысячеголосыми ветрами беднякам хлопам, которые ютятся по своим хатам:

— Гей, гей, не мешкайте, люди, взгляните на себя, пожалейте детей своих, если не хотите, чтобы они, как скот, век свой вековали! Подымайтесь, люди, против шляхтичей и панов, берите топоры и ножи, вилы и кирки, выходите на бой… Гей-гей-гей!.. Вставайте, люди!..

…И не знал Стах Лютек, как не знал о том и Павло Федорчук и его товарищи опришки, забывшиеся коротким сном после набега, что в эту самую ночь правитель королевской канцелярии Ремигиан Пясецкий, коронный канцлер Лещинский, маршалок королевский Тпкоцинский и архиепископ Гнезненский в присутствии короля Яна-Казимира держали совет в Варшаве, каким способом усмирить собственную дерзкую чернь, которая отбилась от рук, заразившись от схизматиков Хмеля духом непокорства.

В королевском дворце советники Яна-Казимира, высокие особы, имена которых известны были при многих монарших дворах во многих странах, не скрывали своей тревоги из-за своевольства дерзостной черни. Они не знали по имени ни Стаха Лютека, ни Павла Федорчука, ни прочих других, кто, обездоленный ими, решил биться, не щадя жизни своей, за свободу и хлеб. Но над всеми, кто подымал руку на родовитую шляхту в коронных землях, они видели страшную тень Богдана Хмельницкого.

И оттого в тот вечер у вельможных советников Яна-Казимира имя Хмельницкого не сходило с уст.

Он, еретик Богдан-Зиновий Хмельницкий, по мнению канцлера и шляхтичей, был причиной всех бед. И канцлер не побоялся сказать вслух:

— Этот треклятый схизматик перевернул вверх дном нашу Речь Посполитую.

Архиепископ Гнезненский согласно склонил голову.

— Ах, пане, — укоризненно воскликнул маршалок Тикоцинский, — клянусь, вы преувеличиваете значение этого изувера!

Архиепископ Гнезненский смерил кичливого маршалка пронзительным взглядом и поучающе сказал:

— Святую правду сказал пан канцлер! Гордость здесь ни к чему.

Высокие советники приговорили, и король Ян-Казимир повелел: до начала кампании против Хмельницкого и московитов собственную чернь у себя за спиной усмирить, принять к этому все меры.

Вот так верховинские ветра долетели до Варшавы, ударились о каменные стены королевского дворца, встревожили короля и его советников.

…Весна! Весна!

Кто сдержит твой полет? Кто прикажет тебе: «Остановись!»? Не твои ли крылья уже вырезали на синем окоеме золотистый узор ясноликих рассветов? Не ты ли своею мощною грудью раздвинула густую завесу туч и согрела теплом своего дыхания зеленовато-серебристый молодой месяц? А звезды, так улыбчиво мерцающие в вышине, — не ты ли их взлелеяла? Иначе отчего так ясны они и так влекут июльскими ночами?

Снег. Снег. Белый бесконечный простор. Степь от края и до края. Порой вдоль утоптанных дорог жмутся стеной к стене хатки, голубеет или белеет купол дряхлой церковки. Стоят посреди густых парков мрачные панские палацы. Темно в окнах. Воронье свило гнезда под сводами потолка, в еще так недавно пышных залах. Где паны Конецпольские, Калиновские, Вишневецкие, Потоцкие? Ведь как раз об эту пору, после шумных пиршеств в Варшаве и Кракове, возвращались они в свои замки, и тут звенели драгоценные венецианские стекла широких окон от хохота, шуток и лихой мазурки.

А когда уже вино в горло не идет, когда на жареного каплуна и глянуть противно, когда все наскучило и уже невесело набивать глотку пойманному для забавы хлопу брюссельским кружевом, сорванным с плеч опьяневших паненок, и орать на того хлопа: «Ешь, быдло! Жуй, схизмат!..» — когда и это не веселит, — приказав живее запрягать лошадей, с обнаженными саблями врываться в ближнее село или местечко и устраивать там валтасаров пир… Для того чтобы вызвать улыбку на каменных устах вечно хмурого пана коронного гетмана Потоцкого, можно разыскать в селе красавицу девушку, нагую поставить на столе, велеть ей держать в руке свечку, и тогда стражник коронный, пан Сигизмунд Понятовский из города Бара, славный на всю Речь Посполитую стрелок и плясун, с одного выстрела погасит свечу, точно ножом срежет мерцающий огонек. А не развеселит и это пана коронного гетмана — можно, связав вместе, привязать православного попа и дьячка к конскому хвосту, загнать в спину коня гвоздь и пустить в степь… А потом, для всеобщего удовольствия, согнать босоногих селян перед палацем, зажечь факелы и приказать им петь веснянки. Пускай быдло встречает весну как полагается! Что и говорить, схизматики пели недурно. Недаром еще Сигизмунд III велел из этой сволочи набрать певческую капеллу для Вавеля.

Но еще был и такой знаменитый способ сажать на кол, который когда-то француз Гильом Лавассер де Боплан, инженер, строивший крепости в Речи Посполитой, назвал Тамерлановой выдумкой, имея в виду польстить этим князю Иеремии Вишневецкому: князь этот способ собственноручно изобрел и применил для покарания еретиков.

Помнят вельможные паны и пани, как князь Иеремия, справляя годовщину своей свадьбы с княгиней Гризельдой, повел высоких шляхетных гостей в парк, где на заснеженном газоне корчился в смертельных муках на колу беглец хлоп, пойманный и казненный княжескими гайдуками за то, что осмелился руку поднять на князя, дерзко вообразив, будто пан князь возымел какие-то блудные намерения в отношении его жены… Хлоп корчился на колу, который снизу пронзил насквозь все его тело и уперся острием в подбородок. Четверо княжеских гайдуков с факелами стояли возле хлопа. Пани Гризельда пожелала, чтобы бедному хлопу дали вина. И когда сам князь, выполняя волю супруги, поднес ему вина, хлоп плюнул в лицо князю кровавою слюной, и взбешенный князь приказал четвертовать схизматика.

Уплывали куда-то за окоем зимние долгие ночи. Шла весна. И как приятно было панам-шляхтичам, сидя в глубоких креслах, отдыхать после шумных празднеств зимы, захмурясь, слушать доклады управителей и арендаторов — сколько злотых собрано за зиму всяческими податями. И где еще эта подать была так обильна, как на коронной Подолии! Может быть, оттого на эти жирные, дышащие теплом земли и приходила рано весна…

Но нет князя Иеремии Вишневецкого. Как видно, помер от тоски по утраченным из-за проклятого Хмеля владениям. Погиб от казацкой сабли славный рыцарь стражник Лащ.