Чтение онлайн

Иеремия Гунцель — он же негоциант Умберто Мелони, он же на эту пору брат Себастиан — смешался, втянул голову в плечи, склонил почтительно ее, спрятал глаза, ответил тихим голосом:

— Возвращаюсь, ваша милость, в свой монастырь бернарденский, в Киев.

— Откуда?

— Из Кракова, ваша милость.

— Что делал в Кракове?

Брат Себастиан возвел очи горе, перекрестился и ответил Богуну:

— Ходил с матерью прощаться, она в сие время перед судом праведных уже предстоит.

— А теперь скажи правду, — глаза Богуна, казалось, просверливали серое от испуга лицо монаха, — по каким делам заявился ты в наши края?

Есаул Капуста вздохнул, засопел и придвинулся поближе к монаху.

— Говори, — приказал Богун. — Есаул похвалил тебя, сказал, что ты разговорчивый иезуит.

— Худо обошелся, ваша милость, со мною пан есаул. Негоже так поступать с человеком божьим.

— Жечь людей живьем на кострах да на кол сажать — и это негоже, человече божий, — сказал Богун. — Как это говорится у вас, у святых людей? Мол, неведомы пути людские… Пожаловался на есаула — и хватит. Говори!

В голосе Богуна прозвучала угроза.

Иеремия Гунцель поглядел исподлобья на суровое лицо Богуна. Вот он, тот Богун, на которого коронный канцлер и коронный гетман Речи Посполитой, да и сам король Ян-Казимир большие надежды возлагают. Здесь, в Виннице, Гунцель сам убедился: слух, будто Богун не принес присяги Московскому царю, правдив. Еще нельзя было доподлинно утверждать, сделано ли это с умыслом или просто случайно замешкались с присягой. Свернутый в трубку королевский указ лежал на подоконнике. Значит, полковник прочел его. Можно было допустить, что Богун даже принял решение. Как же сейчас вести себя с ним в присутствии писаря и есаула? Или, может быть, они единомышленники с Богуном? Коронный канцлер, а также и гетман Станислав Потоцкий, а тем более нунций Торрес твердили: «С Богуном договориться легко будет. Ведь он метил стать правой рукой Хмельницкого, а на его место выдвинулся Золотаренко. Богун не случайно не спешит в Переяслав; его уважают казаки, любит чернь, о его подвигах думы слагают, его саблю, рассказывают казаки, считают заколдованной. Нужно приложить все усилия и привлечь Богуна на сторону Речи Посполитой». Можно было прямо и открыто сказать ему глаз на глаз: король Ян-Казимир отдаст ему гетманскую булаву. Надо же было злой случайности все перепутать! Не так должно было состояться свидание Гунцеля с полковником Богуном. Если бы не пьяная болтовня слуги, этого проклятого Габелетто, казаки, как старательно ни обыскивали его, задержав на переправе, не потащили бы к еретику есаулу в крепость. Гунцель мог быть доволен хотя бы тем, что не все нашли казаки у него. Что касается найденного указа королевского, он выпутается. Не из таких волчьих ям удавалось ему выкарабкиваться.

— Что ж, у тебя язык отнялся, человек божий?

— Скажу, пан полковник, — смиренно начал Гунцель. — Не лазутчик я вражеский и не шпион, как говорил на меня, несчастного и убогого, пан есаул. Смиренный человек я, и молитва Христу — единая утеха моя.

— А еще чем утешаешься? — перебил нетерпеливо Богун, Подождал немного и спросил: — Каким путем королевский указ в твои руки попал? Кто дал тебе? Кому нес его?

— Дали мне его, ваша милость, в Кракове, в монастыре бернардинского ордена, повелели передать в монастырь киевский. Истинная правда! — Гунцель набожно перекрестился. — Клянусь в правдивости слов своих!

— Не бреши, — раздельно проговорил Богун. — Предупреждаю: говори правду, не то прикажу другим способом развязать тебе язык…

— Сам Богун спрашивает тебя, сатана! — прикрикнул есаул. — Отвечай!

— Кто же не знает его милость пана полковника Богуна, — сложил набожно ладони Гунцель, — кто не наслышан о храбрости его!..

— Довольно, — сказал Богун, подымаясь. — Есаул, забери его в крепость и допроси по способу, изобретенному дьяволом Лойолой, которого эти божьи слуги считают святым своим.

Такого окончания беседы Гунцель не ожидал. Где же заверения коронного гетмана — как только Богун прочитает указ короля, так сразу заговорит по-другому? Сильному духом, но не слишком сильному телом, не хотелось Гунцелю познакомиться снова с кулаками казака Гервасия, который стоял за его спиной и дышал ему в затылок; да, пожалуй, и нечто худшее могло с ним случиться — ведь недаром вспомнил Богун Лоьюлу. Колени задрожали у Гунцеля. Невольно представил, как в подземелье варшавского монастыря иезуитов, по его приказу, накачивали через горло водой взятого в плен казацкого сотника, стараясь вырвать у него признание, с какой целью попал он в Варшаву. Это был тоже один из способов допроса, рекомендованных Игнатием Лойолой. Но эти способы должно применять в отношении еретиков. Если бы не эти проклятые казаки и не испуг Габелетто, не так попал бы королевский указ в руки Богуну.

Вот уже встал есаул, встал со стула Богун. Казак Гервасий взял Гунцеля за локоть. И тогда он решился. Поднял голову, глянул в глаза Богуну и сказал:

— Прошу, ваша милость, выслушать меня один на один.

— Это что ж, у иезуитов так заведено — правду без свидетелей говорить, чтобы потом от слов своих легче было отречься? Врать-то с глазу на глаз удобнее?

— Прошу, ваша милость, выслушать меня один на один, — настойчиво повторил Иеремия Гунцель.

Не в обычае Гунцеля было рисковать. Но случается и такое в жизни, когда, рискуя, можешь голову свою спасти. Слишком дорого ценил свою голову Гунцель, слишком высоко ценил ее даже сам папа Иннокентий X, слишком хорошо знал Гунцель — так по крайней мере ему казалось — душу казацких старшин, чтобы усомниться в том, что именно услышит он из уст Богуна, когда положит перед ним на стол коротенькое письмо от пана коронного гетмана, когда скажет на словах, чего хотят и что обещают король и канцлер.

— Ладно, — сказал Богун и обратился к писарю и есаулу: — Идите в полковую канцелярию, а ты, казак, в сенях обожди.

Сердце затрепетало в груди у Гунцеля. Сердце подсказывало: поступил хорошо, вышел на правильную дорогу. Даже лучше, что сперва худо получалось. И то, что Богун согласился беседовать с ним глаз на глаз, свидетельствовало: не хочет слушать о секретных делах при людях. Значит, у него свои замыслы, которые доверить никому не решается. Кажется, не ошибся нунций Торрес, и канцлер Лещинский тоже был прав.

Затихли в сенях тяжелые шаги есаула и мелкая походка писаря. Гунцель сделал шаг вперед и, вкладывая в свой голос всю силу таинственности, произнес:

— Я прибыл к вам, ваша милость пан Богун.

— Ко мне таким путем гости не приезжают, даже иезуиты, — засмеялся Богун.

Смех полковника показался Гунцелю добрым знаком.

— У меня к вам письмо от коронного гетмана пана Станислава Потоцкого, ваша милость.

— Я не переписываюсь с коронным гетманом Речи Посполитой, — ответил Богун, мрачно поглядев на Гунцеля.

— Но мне поручено именно вам, ваша милость, вручить письмо в собственные руки. С великой опасностью я шел сюда, и даже ваши дозорцы не нашли его у меня.

— Худо искали, я им за это хвосты накручу.

Гунцель несколько смешался. Поведение Богуна было непонятно. Если он в действительности так верен Хмельницкому, почему не позвал казака, не приказал тащить Гунцеля в крепость? Но почему он смеется, издевается над ним? Впрочем, отступать было уже поздно. И Гунцель, закатав рукав на левой руке, сорвал у локтя желтый клочок пергамента, похожий на человеческую кожу, осторожно отлепил от него обрывок шелка и положил на стол перед Богуном.

Уверенность и отчаяние боролись в нем. Затуманенным взглядом следил он за выражением лица Богуна, который, не нагибаясь, читал — и (дьявол его возьми!) читал громко, точно никого не боялся: