Чтение онлайн

Гунцель несколько отодвинулся в сторону, увидев, как напряглась кожа на скулах Богуна, Полковник глядел куда-то поверх головы монаха. Ровно подымалась и опускалась при глубоком вдохе его широкая грудь. Не дав ему слова сказать, Гунцель поспешил:

— Вы ведь пана Павла Олекшича знаете весьма хорошо. Пан Олекшич православной веры.

В памяти Богуна промелькнули давние дни.

…Лежит он, раненный, в усадьбе шляхтича Олекшича. Кругом шныряют жолнеры того же самого «доброжелательного друга» Потоцкого, — как он себя в письме теперь называет, — разыскивают его, Богуна. Тысячу злотых обещают польские региментари за голову Богуна. А через несколько дней — уже три тысячи. Но Олекшич не выдал Богуна шляхте. Выходил и помог возвратиться к своим. Что же теперь сталось с тем Олекшичем? Чем заслужил такое доверие коронного гетмана и даже короля?

Как кошка, быстро и бесшумно шагнул Гунцель к столу. Снял с шеи черный деревянный крест с серебряным распятием на нем, легонько нажал пальцем нижний конец, и крест раскрылся. Выцарапал из выдолбленной сердцевины свернутое письмо, развернул его быстрым движением и подал Богуну.

Гунцель даже дышать перестал, загадав: если Богун станет читать письмо Олекшича — победа, если нет — трудно придется Гунцелю. Глазами хищника, следящего за своею добычей, глядел из-под век Гунцель на Богуна. Полковник молча придвинул к себе письмо шляхтича и начал читать. Гунцель отошел к шкафу, налил в кружку воды из графина и жадно выпил ее.

«Многомилостивый ко мне пан полковник, — читал Богун, — мой милостивый пан и брат! Получив известие, что твоя милость не принес присяги на подданство царю Московскому, возымел король к твоей милости великую приязнь. Потому наказал его милость папу коронному гетману Станиславу Потоцкому доставить меня в Меджибож, чтобы я с тобою поговорил. Чтобы сказал тебе именем короля и пана коронного гетмана, что король заранее прощает твоей милости все, что сталось в прошедшие годы, и не только тебе одному, но и всем полковникам, и сотникам, и черни, которые захотели бы остаться верными его королевской милости, не связываясь с царем Московским и Чмелышцким. За это обещает король тебе, твоя милость, гетманство, шляхетство и староство на Украине, какое тебе пожелается. В том готовы клятву дать его милость коронный гетман пан Потоцкий и сенаторы, и то его королевская милость подтвердит, и одного только хочет король — чтобы вы отступились от подданства царю Московскому и от послушания Хмельницкому. Сами видите, куда уже идет дело. Хмельницкий, бывший ваш товарищ, ныне стал вашим паном и без вашего ведома увел вас из-под власти прирожденного владыки, его милости короля Речи Посполитой, под которым мы родились и жили, и отдал вас чужому царю. Имею я универсалы, королевскою рукою подписанные, с коронною печатью: примет он сам твою милость и тех, которые при тебе будут состоять, под ласку свою королевскую, когда ее пожелаете. Я их привез твоей милости, потому что я по давней дружбе и приязни к тебе всей душой н сердцем добра тебе желаю. Пусть кто как хочет поступает, а ты добровольно поклониться изволь, ни на что не оглядываясь. Я твою милость на свою душу беру, ты ни в чем не сомневайся: надеюсь на бога, что сие твоей милости обернется в вечную радость. Дано в Меджибоже шестнадцатого марта 1654 года. Твоей милости доброжелательный брат и слуга».

Ни один мускул не шевельнулся на лице Богуна. Напрасно старался уловить настроение полковника иезуит. Дочитав грамоту, Богун свернул ее вместе с письмом Потоцкого и положил в карман кунтуша.

— Где пребывает в Меджибоже шляхтич Олекщич?

— В корчме «Под короной», ваша, милость.

— Не побоялся один прибыть? — казалось, удивился Богун.

— Кроме ваших казаков, ваша милость, здесь никого нет. Да н у него охрана…

— Сколько хоругвей под булавой Потоцкого? — спросил вдруг Богун у Гунцеля.

Монах по-своему понял вопрос Богуна.

— Двадцать пять хоругвей. Сиречь сорок тысяч доброго войска.

— Чужеземцы есть? — спросил Богун быстро.

— Пять тысяч немецких и швейцарских рейтаров.

— Пушек сколько?

— Семьдесят и еще сто в пути.

Гунцель отвечал спокойно и охотно. Он понимал, для чего спрашивает обо всем этом полковник винницкий: чтобы решиться на тот шаг, какой предлагают ему, нужно знать, сколько войска под булавой у коронного гетмана. И Гунцель впервые заговорил от себя:

— Пан полковник, осмелюсь обратить внимание твоей милости на то, что, приняв предложение его милости короля и гетмана коронного, ты совершишь большое дело для счастья края своего. Не чернь тебе булаву гетманскую и шляхетство дарует, как это случилось с Хмелем, а сам король и сенатор Речи Посполитой. Что тебе с этими гультяями возиться, жизнью своею рискуя! Ты человек обрадованный и храбрый, у тебя молодая жена, ты сына ждешь от нее. Не спокойнее ли будет ей в Варшаве или же в Вавеле, под доброжелательным присмотром ее милости пани королевы? Подумай хорошенько и решай. Но не теряй времени. Не нынче-завтра прибудут московские стольники с державцами Хмельницкого, приведут тебя к присяге. А не лучше ли тебе сейчас, зная о благожелательстве короля и гетмана, выступить к ним с полком своим, выдать универсал казакам, чтобы Хмельницкому не подчинялись?

Гунцель говорил горячо, с уверенностью, какая, на его взгляд, пе могла вызвать никаких возражений. Богун внимательно слушал его. И то, что он ни одним словом не обмолвился, не перебивал его, вещало добрый конец миссии Гунцеля, освященной и благословенной папою Иннокентием. Вот уже близка стала победа. Что ни говори, Богун— это не Выговский! У Гунцеля даже в горле пересохло.

— Скажу больше, — доверительно понизил голос Гунцель, — сам его святейшество папа Иннокентий Десятый, наслышанный о твоей отваге, уважает твой разум и обычай. И, взяв булаву на гетманство из рук короля, ты получишь поддержку папы, а что это весит, тебе пояснять, пан полковник, не приходится.

— У меня один вопрос, — жестким голосом произнес Богун, выходя из-за стола.

— К твоим услугам, паи полковник.

— Правда ли, что иезуиты ни пыток, ни смерти не боятся? Что папское благословение охраняет их от мук?

Гунцелю показалось, что пол, на котором он до сих пор твердо стоял обеими ногами, покачнулся под ним. Ибо почему же вдруг окно покосилось вправо, а Богун раздвоился у него на глазах?

— Что не отвечаешь?

Богун стоял вплотную перед ним, сложив руки за спиной, выше его на голову. Гунцель выдержал его твердым взгляд и сказал:

— Да, твоя милость, иезуиты — надежда римского исповедания. Сердца у них тверже кремня и мышцы крепче дамасской стали.

— Буду иметь случай убедиться в твоих словах, — многозначительно проговорил Богун, и Гунцель вздрогнул, уловив вспыхнувшие в его глазах огоньки.

— Как же ты решаешь? — спросил он тревожно. — Или хочешь еще подумать, твоя милость?

— Я решил, — твердо ответил Богун. — Поедешь, слуга панский, человек с кремневым сердцем и стальными мышцами, под доброй охраной, под присмотром моего есаула, в Чигирин. Дам тебе случай переговорить с гетманом Богданом Хмельницким, да уж, пожалуй, и с Лаврином Капустой придется побеседовать…

— Опомнись! — крикнул Гунцель. он пошатнулся даже и, чтобы не упасть, схватился рукой за край стола. — Постой, пан полковник! Негоже поступаешь. Я парламентером прибыл к тебе, и даже по законам войны ты должен отпустить меня в неприкосновенности.

— Да ведь к тебе еще как следует никто и не прикасался, — со смехом проговорил Богун, — Какой ты парламентер! Ты измену пришел мне предлагать. Аспид панский! Плохо знаете вы Богуна! — Он едва сдержал себя, чтобы не опустить занесенную руку на склоненную голову иезуита.

— Пан полковник, ваша милость, — Гунцель ухватил Богуна за рукав кунтуша, — имей сердце… Помни, папа не простит тебе такого поступка… Всю жизнь будешь жалеть, что так поступил со мной… всю жизнь, которую укоротят тебе.

— Гервасий! — крикнул Богун. Казаку, который появился в дверях, держа наготове пистоль, приказал: — Отведи этого грача в крепость и живей покличь сюда есаула.

— Пан полковник, — с мольбой закричал Гунцель, — не делай так, прикажи отпустить меня, слугу божьего!..