Чтение онлайн

Как умер Сталин, при каких обстоятельствах, нам не сообщили, но мне казалось, что инсульту (официальная причина его смерти) предшествовало какое-то сильное волнение. Известно, что в вечер накануне последней болезни он приехал из Москвы на дачу в Кунцево один, мрачный и заперся в своих апартаментах, куда без его вызова не входили. Люди высказывали разные предположения. Все привыкли считать Сталина «бессмертным», не могли примириться с мыслью о том, что он умер просто так, от первого же инсульта, и это вполне возможно в его возрасте. Хотелось думать иначе. Распространялся слух, впоследствии проникший на Запад через И.Эренбурга, что на заседании Политбюро в тот вечер при решении вопроса о депортации евреев в Биробиджан все члены Политбюро, включая Берию, впервые его не поддержали. Он был настолько поражен таким необычно единодушным неповиновением, что это вызвало у него сильное нервное потрясение, приведшее к тяжелому инсульту. Есть некоторые, хотя и косвенные, подтверждения этой версии. Теперь стало известно, что в последние месяцы жизни он перестал полностью доверять Берии и что дело врачей затеяли втайне от него. В немилости оказались даже Молотов и Микоян, на которых он обрушился с дикими обвинениями на XIX съезде КПСС. Каганович, как еврей, тоже мог быть на подозрении. При таких условиях и другие члены Политбюро, очевидно, чувствовали себя неуютно. Можно думать, что и они ощущали угрозу страшного нового кровопускания, которое, скорее всего, не пощадит и их. Может быть, этот страх и все более заметное одряхление Сталина придали им смелости в неповиновении ему. Косвенным свидетельством в пользу такого предположения может служить и то, что, когда через несколько часов после свалившего его инсульта члены Политбюро, наконец, решились войти в его апартаменты без вызова, Берия с пафосом воскликнул: «Тиран умер!» Фразу, конечно, заготовленную заранее, можно было истолковать как результат всеобщего недовольства политикой вождя, которое созревало уже в течение некоторого времени до его болезни и смерти.

Как и многие другие политические деятели, Сталин сломал себе голову на «еврейском вопросе». Мне вспомнился рассказ о том, что, идя на казнь после Нюрнбергского процесса, Риббентроп, по свидетельству присутствовавших, все время произносил одни и те же слова: «Пурим фест», которые, видимо, означали признание того, что казнь его и других фашистских главарей была возмездием бога за истребление евреев. Что думал и говорил в последние минуты Сталин, не знает никто, ибо он умирал один, на полу, как собака, в полном одиночестве. И хочется надеяться, что хотя бы в эти минуты он ощущал страх смерти и ужас перед всем им содеянным. Так изобразил его предполагаемую смерть писатель Алесь Адамович в страшном рассказе «Дублер» [30] . Но все это слухи и домыслы. К числу последних следует отнести, как мне кажется, и версию А.Авторханова, содержащуюся в его работе «Загадка смерти Сталина» [31] , где он доказывает, что Сталин был убит в результате заговора Л.Берии, Г.Маленкова, Н.Хрущева и Н.Булганина. Его аргументы показались мне убедительными лишь в части, касающейся назревавшего в 1952 году противостояния этой группы Сталину, а также бездеятельности ее участников перед лицом тяжелой болезни «вождя»: долгое отсутствие врачебной помощи умиравшему, длительное сокрытие его болезни от его детей. Все это явно говорит о желании избавиться от ставшего опасным и дискредитировавшего их вождя. Но в том, что Берия самолично отравил Сталина и организовал уколы, приведшие к инсульту, я верю мало. Даже для него риск был слишком велик.

Но как бы то ни было, Сталина не стало. Страна и все мы оказались перед вопросом: что же будет дальше?

Первые шаги нового правительства, оставшегося старым по составу, хотя и очень осторожные, все же показали, что оно вынуждено было «ослабить узду». Означало ли это страх перед народом или непривычку действовать самостоятельно и связанную с этим осторожность, но первые мероприятия производили впечатление довольно обнадеживающее. Много выступая в эти дни по разным поводам, все «вожди», будто сговорившись, твердили о необходимости коллегиальности в принятии решений, хотя и избегали прямо говорить о сталинских злоупотреблениях единоличной властью — тень Сталина еще витала над ними. Одним из первых, довольно нелепых мероприятий правительства стало почему-то резкое снижение цен на фрукты, что привело к огромным очередям и ажиотажу среди населения. Возможно, это решение диктовалось стремлением заручиться сочувствием народа или желанием отвлечь его внимание от других, более важных вопросов. Распределение руководящих должностей в правительстве и партии в ближайшие дни после похорон тоже в чем-то было неожиданным. Маленкова, которого все считали, согласно намерениям Сталина, его будущим преемником на посту Генсека, сделали вместо этого Председателем Совета министров, а Генсеком неожиданно избрали Хрущева, до того времени казавшегося в Политбюро самым невзрачным и маловлиятельным его членом, к которому и сам Сталин и его сподвижники относились несколько иронически. Но, может, именно поэтому после смерти Сталина они сочли его наименее опасным для всех остальных членов Политбюро. Да и в народе его поначалу не принимали всерьез.

В этом смысле внешняя незаметность Хрущева сыграла свою роль: как некогда серость Сталина на фоне крупных личностей из окружения Ленина побудила их оставить его Генсеком, несмотря на требования Ленина убрать его с этого поста, так и малое значение Хрущева обеспечило ему такой взлет.

Безопасным для себя и временным считали генсекство Хрущева более искушенные в политических интригах остальные соратники Сталина. Они не знали и не предвидели того, что он станет самой яркой, самобытной личностью среди них и единственным из них лидером, который хотя и был отравлен сталинским режимом, но сохранил остатки человечности, совести и искреннего народолюбия. Однако все это раскрылось потом.

Наиболее важным актом нового правительства в первые два месяца его деятельности стало официальное заявление о фальсификаторском характере «дела врачей», о прекращении этого дела, реабилитации всех обвиняемых. Впервые публично, в печати, было признано, что следствие велось недозволенными средствами, с применением пыток, с полным пренебрежением к презумпции невиновности. Врачей освободили и реабилитировали (первый случай публичной реабилитации), а стряпавшие это дело следователи, не входившие в команду Берии — Деканозов, Рюмин, Игнатов, отданы под суд и позже расстреляны. Это решение знаменовало некоторое очищение сгустившейся к моменту смерти Сталина удушливой атмосферы. Оно также нанесло сильный удар по государственному антисемитизму, хотя к этому времени он так въелся в сознание довольно широких слоев общества, что закрепился на уровне бытовом и бюрократическом на многие годы, далеко не исчерпал себя и сегодня.

И все же дышать стало легче. Появилось чувство удовлетворенной справедливости и надежды (не скажу — убеждения) на некоторое оздоровление политической жизни в стране. Мы не ведали о борьбе, разразившейся в Политбюро. Летом 1953 года мы, однако, о ней узнали, как всегда, внезапно, когда в один прекрасный день прочли в газетах правительственное сообщение об аресте Берии и предании его суду. Как мы знаем теперь из многих воспоминаний, Берия подготавливал государственный переворот с целью установить свое единоличное господство наподобие сталинского. Но время было уже не то: народ уже глотнул хотя бы и ограниченной, но свободы. Остальные же члены Политбюро, забыв свои обычные распри, объединились против этого монстра. Думаю, не столько из каких-то высоких побуждений, сколько из страха, что, став диктатором, Берия с ними расправится. Наиболее активную роль в превентивной ликвидации угрозы переворота сыграл Н.С.Хрущев, сразу выдвинувшийся на первое место в партии (не только формально, но и по существу). Берию вскоре судили. Обвинения, предъявленные ему: шпионаж, связи с иностранными разведками, давнишнее участие в муссаватистской партии, — воспринимались как дань прошлым традициям. Но звучали и другие, новые мотивы: ему инкриминировались необоснованные репрессии по отношению к честным партийцам и беспартийным, сфабрикованные дела, жестокости содержания заключенных в тюрьмах и лагерях, а также невероятное бытовое разложение, в частности в отношении женщин. Последовавший процесс был, по обыкновению, скорым и закрытым, подобным тем, с помощью которых сам Берия ранее расправлялся со своими жертвами. Его приговорили к расстрелу. Однако новым стало то, что его жену и детей не тронули, а только отправили на первое время в Свердловск, обеспечив работой и квартирой. Так исчез с политической арены этот монстр-вурдалак столь интеллигентного вида, что было хорошо уже само по себе. Растаял, исчез, как страшный призрак, новоявленный претендент в диктаторы, наверное, не уступавший в своих пороках Сталину. Проходя теперь мимо его мрачного одноэтажного особняка с зашторенными окнами на углу Садовой-Кудринской и Малой Никитской, я каждый раз испытывала ощущение радости от того, что там не стоит больше охрана, что нет опасности встретить его самого (он имел обыкновение в сопровождении охранника прогуливаться вокруг дома), что нет угрозы ему приглянуться, которая сломала жизнь стольким молодым, красивым женщинам. Впрочем, когда раньше я ходила мимо этого дома, то еще не знала о всех его художествах.

Много позднее, в конце пятидесятых — начале шестидесятых годов, отдыхая с Эльбрусом в санатории Госплана в Химках, я узнала, что раньше там был «охотничий домик» Берии. Об этом доме в округе шла дурная слава. Говорили, что, приезжая сюда в сопровождении своих друзей и прихлебателей, Берия устраивал там настоящие оргии, привозил с собой целый гарем женщин, распределявшийся среди этой оравы гостей. Если не всем доставалось, то охранники ловили девушек в окрестных деревнях, где родители в эти дни прятали их в погребах и на сеновалах. И этот мерзавец в течение пятнадцати лет распоряжался судьбами миллионов!

Процесс над Берией еще больше убедил в том, что время сталинских репрессий уходит в прошлое. Сам факт признания их необоснованности, хотя имя Сталина при этом обходилось молчанием, давал повод к началу пересмотра многих дел. Исподволь, не особенно это афишируя, правительство начало кампанию реабилитации осужденных НКВД в период правления там Берии. Репрессии же 1937–1938 годов все еще оставались неприкосновенными. Все это разворачивалось медленно, со скрипом, при несомненном сопротивлении ретроградов, но все же хоть немного освобождало сердца и души от сковывавшего их тридцатилетнего страха, вселяло в них пусть самые скромные, но надежды. Так началась слабая, робкая и еще далеко не гарантированная «оттепель».

В таких условиях в марте 1956 года, через три года после смерти Сталина, собрался XX съезд партии, едва ли не самый важный за предшествующие тридцать лет. Съезд в целом имел тенденцию пересмотреть многие аспекты сталинской политики в аграрной сфере, улучшить положение крестьянства, доведенного до крайней нужды, подчеркнул необходимость более благоприятной для всего народа социальной политики, особенно в жилищном строительстве. Были отменены обязательные и беспрецедентные государственные займы, разорявшие народ. Глухому осуждению подверглись и беззакония прежних лет, подчеркивалась незыблемость коллегиального управления страной. Все это вселяло надежды на некоторое изменение политики. Сквозь строки официального доклада Н.С.Хрущева прочитывалось стремление отойти от политики Сталина по многим вопросам. Но это оказалось только начало.

На последнем, закрытом заседании съезда Хрущев, без договоренности с другими членами Политбюро, выступил с докладом «О культе личности Сталина», в котором подверг резкой критике всю политическую систему, созданную Сталиным, посеянный им всеобщий страх, взаимное недоверие и, как следствие этого, стагнацию общества. Используя архивы НКВД, Хрущев нарисовал своим слушателям страшную картину репрессий 1937—38 годов и последующего времени с многочисленными фактами пыток, убийств миллионов людей, в том числе глубоко преданных партийцев. Впервые, нарушив заговор молчания, он открыл перед собравшимися самые страшные язвы сталинского режима, не щадя ни себя, ни своих соратников по Политбюро, признавая, что и они под давлением Сталина подписывали целые списки людей на расстрелы. Я не слышала этого доклада и не читала его целиком. Но мне говорили те, кто его слушал, о пережитом ими страшном потрясении. Не пощадил Хрущев и «военного гения» Сталина, разоблачив его многочисленные ошибки в ведении войны, ужасные просчеты в ее начале. Тридцатилетнее «славное» правление «отца народов» выступило в совсем новом свете. И хотя Хрущев оговаривал, что Сталин был великим вождем революции, стойким революционером, принесшим много пользы стране, основной смысл его знаменитой речи все же состоял в разоблачении Сталина как тирана и убийцы.

Требовалось недюжинное мужество и высокая человечность, чтобы произнести такую речь на съезде партии, через три года после смерти «вождя», перед лицом его верных соратников и массы людей, безоглядно веривших в него. Конечно, Хрущев восстановил против себя многих, и они отплатили ему потом, но, главное, он освободил нашу многострадальную страну от лежавшего на ней заклятия, сделал важный шаг к тому, чтобы очистить ее от скверны лжи, двоедушия, привычной жестокости, доносительства и его прославления, фальсифицированных судов, троечных расстрелов и всего того кошмара, в котором мы жили. И как бы ни относиться к нему, к его последующим, часто нелепым действиям и поступкам, к его колебаниям в оценке Сталина, в тот день он совершил великое и для того времени героическое дело, круто повернув часы истории. Его речь, поставившая многие точки над «і», означала, что к прошлому нет возврата, что наступает другое время. К сожалению, правда, речь эта не стала достоянием общественности, не была опубликована для широкой публики, которая знала о ней по слухам и в передаче тех членов партии, кому ее зачитывали (не давая текста) на партийных собраниях.