Чтение онлайн

Впрочем, Лешу любили почти все даже в нашей квартире — за его веселый нрав, умение пошутить, за его приятную внешность, за то, что он был таким, каким был. Я, однако, отвлеклась, говоря об этих мелких горестях, которые он мне причинял. Мой сын оказался одним из самых удивительных людей, которые встречались на моем жизненном пути: необычайно талантливым (писал стихи, хорошо рисовал и с первого курса обнаружил большие способности и неординарность мышления в архитектуре: если по другим предметам Леша мог позволить себе учиться на четверки или тройки, то по специальным дисциплинам, особенно по проектированию, всегда учился блестяще, считался одним из самых многообещающих студентов), а главное — он обладал необыкновенным умом и проницательностью, что, несомненно, унаследовал от Эльбруса. У него был острый взгляд, иногда пронизывающий, как бы высвечивающий мысли человека, с которым он говорил, и моментальная, всегда удивительно адекватная реакция на действия и слова тех, с кем он общался. Это качество напрочь отсутствовало у меня, так как мне всегда требовалось поразмыслить, чтобы дать нужный ответ. Из-за этого я порой попадала впросак. Леша же — никогда!

Конечно, это не спасало его в сложных коллизиях, неизбежных в нашем обществе даже хрущевских времен для человека самостоятельно мыслящего и незаурядного. Он был честолюбив (это унаследовано, скорее, от меня), был прирожденным лидером (это — от Эльбруса). Вокруг него всегда группировались люди, множество друзей, подчинявшихся его авторитету, чего он никогда не употреблял во зло. И, наконец, он всегда оставался великим тружеником, любившим работу и жившим ею. Эту черту он заимствовал у меня, как истинный сын моей души и моего воспитания.

Лешу моего тоже не обошли трудности нашего времени. Уже на втором или третьем курсе Архитектурного института его, как и всех студентов в 1956 или 1957 годах, направили на Целину. Так впервые он двинулся в самостоятельное путешествие и провел месяц в не слишком легких условиях, но зато столкнулся с живой и далеко не благостной жизнью. Письма он писал оттуда краткие и сдержанные, но, когда вернулся, с горечью и досадой рассказал о том, какой беспорядок, бесхозяйственность и разгильдяйство царят в этой «стране обетованной» конца пятидесятых годов. Больше всего его потрясло, что из-за отсутствия настоящих зернохранилищ на токах и в сараях «горит» прекрасное, собранное усилиями многих людей, в том числе и студентов, отборное зерно. И это стало для него источником огромного разочарования, Отложилась в памяти также история, случившаяся с ним на четвертом курсе, в самом конце пятидесятых годов, когда отцвели последние цветы хрущевской оттепели. Еще не понимая этого, как и все мы, Леша с товарищами организовал веселый капустник, в котором высмеивалось институтское начальство и некоторые явления нашей тогдашней жизни вообще. Что прошло бы незамеченным два-три года назад, вызвало бурю негодования в ректорате, комсомольской и партийной организациях. Лешу начали таскать по инстанциям, чуть не исключили из комсомола, но в конце концов ограничились выговором. Он очень переживал эту «проверку на дорогах» и на долгое время утратил интерес к комсомольской работе.

Зато углубился в учебу и совершил с группой товарищей свой маленький «подвиг» в архитектуре. Став во главе этой группы, он предложил своему руководителю — архитектору А.В.Власову (тогда одному из столпов нашей архитектуры) — сделать коллективный групповой дипломный проект «Города будущего». Тогда в связи с хрущевскими мечтами о построении коммунизма к 1980 году такого рода проекты были уместны. Для Леши и его товарищей это стало поводом глубоко продумать вопрос об оптимальных характеристиках современного города: размеры, планировка, жилые фонды, социальная сфера. В годы, когда, как грибы, в Москве, да и в других городах росли хрущевские пятиэтажки, так называемые «хрущобы», город, проектируемый Лешей и его друзьями, казался поистине светлым, радостным, удобным. Скольких дней и ночей, страстных споров, работы над чертежами потребовал этот удивительный для своего времени проект! Леша напал на новую «золотую жилу», смело шагнул вперед, пытаясь вывести наше градостроительство из тупика, в котором оно пребывало многие годы. Дипломный проект был защищен блестяще и стал для моего сына путевкой в жизнь. По окончании института он начал работать в Моспроекте, учась одновременно в заочной аспирантуре НИИ теории и истории архитектуры. Здесь я совершила, может быть, оплошность, не убедив его остаться в очной аспирантуре, как ему предлагали.

К этому времени мы покинули нашу Спиридоновку. После смерти мамы у нас снова родились мысли об обмене. Хотелось получить, наконец, хоть маленькую, но отдельную квартиру. После долгих сборов и сомнений Эльбрус обратился в наш райком, где его хорошо знали как секретаря одной из парторганизаций МОСХа, и попросил помочь ему обменять наши две изолированные комнаты в одной квартире на двухкомнатную квартиру в новом районе. Так как в наши две комнаты можно было поместить две отдельные семьи, тогда как в квартиру нового типа — только одну, предложение заинтересовало райжилотдел, и через месяц нам дали смотровой ордер на двухкомнатную квартиру в новом доме на Филях. Квартира оказалась плохая, с проходными комнатами, совмещенным санузлом, низкими потолками и шестиметровой кухней, дверь из которой открывалась прямо в большую комнату. В общем, представляла собой типичную хрущобу. Для семьи из четырех человек (включая Надежду Семеновну) это было, однако, терпимо. Зато мы оказались в отдельной квартире с ванной, теплой водой и т. д. На семейном совете решили пойти на этот обмен, и осенью 1961 года переехали в новый дом, по-моему, первыми из всех будущих жильцов, когда в нем еще не было ни света, ни газа, только отопление.

Квартиру решили усовершенствовать. Заложили дверь между комнатами, вывели дальнюю, маленькую, комнатку в пробитый коридор, который отгородили от другой, большой, раздвижной деревянной перегородкой. На все эти переделки ушло почти полгода и масса денег. А когда ремонт был закончен, все убрано, пол натерт, Леша объявил, что он женится, и привел в дом свою молодую жену Аллочку, мою невестку. Что тут оставалось делать? Пришлось на время вновь расстаться с мечтой об отдельной квартире.

Нам с Эльбрусом пришлось вступить в кооператив, так как обещания дать мне квартиру в университете в течение многих лет так и оставались обещаниями. Я все время перемещалась с первых мест в очереди на жилье в более дальние ее части. Всегда находился кто-либо менее оплачиваемый или более известный как общественник. Когда же я ходила к ректору, добрейший Иван Георгиевич Петровский, ссылаясь на мою профессорскую зарплату, обещал мне лишь помочь вступить в кооператив, если я пожелаю.

Кооператив требовал много денег. Эльбрус тогда зарабатывал мало. К тому же приходилось помогать молодой семье. Может быть, я была слишком сурова, меряя Лешину жизнь мерками своей тяжелой жизни. Мне казалось, что в этих условиях для человека, имеющего семью, очная аспирантура — это чрезмерная роскошь: ведь стипендия аспирантов тогда составляла всего семьдесят — девяносто рублей. Поэтому, когда Леша сказал, что хочет зарабатывать, а диссертацию защитит заочно, я сочла это решение разумным. Теперь же я думаю, что поступила эгоистично: убедив его пойти в аспирантуру, я облегчила бы ему путь к высотам профессионализма, сохранила бы ему еще три года спокойной жизни, а следовательно, больше здоровья и, может быть, спасла бы его от ранней смерти, а себя от неизбывного горя… Чувство вины не покидает меня.

В Моспроекте Леша занялся проектированием жилого района вокруг метро «Щелковская», построил до сих пор функционирующий автовокзал. Где-то в середине шестидесятых годов он успешно защитил кандидатскую диссертацию, в которой развивал свои идеи о городах будущего. Тема оказалась перспективной — к этому времени она широко обсуждалась на Западе. Изданная им по теме диссертации книга стала там известна, и ее перевели на несколько языков. Его начали приглашать на международные конференции за границу, где понемногу он приобрел достаточно широкую известность. Леша постоянно участвовал и в архитектурных конкурсах и часто выигрывал их.

В 1963 году появился на свет мой любимый внук Митенька. А в 1968 году мы с Эльбрусом, наконец, получили кооперативную квартиру, которая строилась восемь лет и, оставив молодой семье свою, переехали в новый дом — первое настоящее наше жилье. Но увы! Мы были уже стары: мне пятьдесят четыре, а Эльбрусу — шестьдесят два года. Вся жизнь до этого прошла в сумбуре, стесненности, на виду у всей семьи, а ранее и всей коммунальной квартиры. И теперь я порой удивляюсь, как в этих условиях я смогла написать диссертацию и достичь в науке того, чего достигла.

Между 1957 годом, когда я стала доктором, и 1971 годом, когда перешла на основную работу из университета в Институт всеобщей истории АН СССР, мои дела в науке складывались довольно успешно. В 1960 году, как уже говорилось, вышла наконец моя книга. Появились у меня и первые аспиранты. Работала я по-прежнему много и с увлечением. С.Д.Сказкину было уже под семьдесят, он часто болел, был очень занят, и ему сделалось трудно вести повседневную работу на кафедре. До 1968 года я оставалась его заместителем и фактически вела все кафедральные дела, превратилась в заметного человека на факультете. Ушли в прошлое зависть и злоба, мешавшие моей защите. Теперь я читала общий курс истории средних веков для второго курса истфака, студенты хорошо посещали мои лекции. Кроме того, я вела специальные семинары по истории средневековой Англии, растила дипломников, работа с которыми доставляла мне огромное наслаждение. Я продолжала читать курс историографии средних веков, охватывавший период с 1848 по 1917 год. Эльбрус настоял на том, чтобы я подготовила этот курс к печати, и я много работала над новой книгой с середины шестидесятых годов до 1971 года.