Чтение онлайн

Считаю ли я себя хорошей хозяйкой? Я как-то не задумывалась над этим. Нерях и грязнуль повидала достаточно и себя к их числу не отношу. Встречала и талантливых хозяек, у которых, при скромном достатке, дом — загляденье. Считаю, что я не такая…

То, что я узнала о себе, катастрофа. Спокойно, Вера! Спокойно, маленькая. Я очень, очень спокойна… Катастрофы бывают разные. Землетрясения обрушивают крыши на головы спящих, как было у нас в Газли или в далеком Мехико. Вулканы заливают лавой мирно дремлющие города, как в Колумбии. Ураганы смывают в море тысячи прибрежных жителей, как в Бангладеш. Пожары превращают невинных в пепел. Сталкиваются самолеты, суда, автомобили. Человек хватается за оголенный электрический провод или падает со строительных лесов. Из темноты раздается выстрел или опускается кулак с зажатым в нем свинцовым кастетом. Больному ставят не тот диагноз. Случаются и катастрофы другого плана, жертвы которых ищут спасения от земных страданий и мук в иных пределах. Я это понимаю… Сейчас все это, вместе взятое, обрушилось на меня. Врач-гинеколог дала понять мне, что я не стану матерью. Она назвала диагноз, я полезла в медицинский справочник. Никогда! Я пустоцвет. Как мне жить дальше? И зачем, зачем?

Я ждала первых признаков беременности, а их все не было, и теперь я знаю, что напрасно ждала, что жизнь не случайно обделила меня красотой и обаянием. Цветку, лишенному способности дать плод, ни к чему яркие краски. От такого бесплодия, как у меня, нет лекарств. «Наверное, ваши родители много пили», — предположила врач. Как в воду смотрела! Пили, теперь вот не пьют, лежат в больнице… Они лечатся, а я уже ничего не могу в себе поправить. Леонид уйдет, я сама прикажу ему уйти, на горло себе наступлю, чтобы он ушел. У него должна быть нормальная семья. Разверзлась бездонная пасть одиночества. Это и было катастрофой. Лучше бы мать меня не рожала, она так меня не хотела. Она и сейчас не стесняется повторять, что я родилась вопреки ее желанию. Последнее, что я услышала от врача, был совет взять на воспитание сироту.

— А что? — заученно говорила она, стараясь не смотреть на меня. — Такой же ребенок, но достанется вам без родовых мук, и пеленки уже позади.

Бесплодна и одинока. Родной дом показался мне склепом. Наверное, должен был прийти Леонид. Я не смогла вынести всего этого и пошла куда глаза глядят. На улице мне уступали дорогу. Вид как после похорон. А разве это не истина? Я похоронила себя. Вот и солнце почернело. Черный, раздражающий душу горячий шар. Черное все, черное!

Я дошла пешком до центра города, когда стемнело. Постояла перед двадцатиэтажным зданием. В лифте — на крышу, и шагнуть вниз. Сердце может остановиться уже в полете… Вокруг было много молодежи — я никого не замечала. Я отошла к фонтану-водопаду. Меня обдало мельчайшей водяной пылью. Белые струи с шумом разбивались о воду, заполнявшую бассейн. Потянуло прохладой. Вдруг я вспомнила, что вчера грубо ответила Варваре. Она попросила у меня лаборанта, я сказала, что он нужен мне самой. Тогда она напомнила, что первый раз просит меня об одолжении. И тут я нагрубила ей. Надо извиниться. Я спустилась в метро и сначала позвонила Инне, взяла у нее телефон Варвары и извинилась.

— Ты чего? — удивилась Варвара. — Ты в кого такая совестливая?

— Знаешь, как это неприятно — обидеть человека ни за что ни про что, — сказала я.

— А ты не темнишь? — вдруг спросила она. — Голос твой мне не нравится. Может быть, мне приехать?

Смотри! Готова приехать!

— Что ты! — воскликнула я. — Ты не сердись на меня, и мне будет хорошо.

Кажется, больше я ни перед кем не виновата. А перед Борисом? Когда и в чем? Говорить с ним не хотелось. Но я и Леонида боялась встретить, поэтому и не спешила домой. А вдруг он не захочет оставить меня? И что это будет за жизнь — с ношей вины, с постоянным ее давлением?

Я пошла своей дорогой, к вокзалу. Заснуть и не проснуться, думала я. Мысль моя работала только в этом направлении. Леониду я оставлю письмо, и он меня поймет. Не сейчас, не завтра поймет, а через год. Остальным, кто меня знает, будет просто неприятно, но через это легко перешагивают. Я представила, как это будет. У меня есть бутылка вина и есть таблетки, которые помогают засыпать. Таблетки бесследно растворятся во мне, и я растворюсь в убаюкивающих волнах небытия. Мое несбывшееся и мое одиночество отпустят меня.

На вокзале стояли поезда дальнего следования. Они могут умчать далеко-далеко. Но одиночество останется со мной, и бесплодие — тоже. Уехать можно из родного города, от Леонида. От себя не уйдешь, не отстранишься. А люди куда-то спешили, отягощенные заботами, чемоданами и баулами, и поезда уходили один за другим, а их место занимали новые.

Уже подходя к дому, я подумала, что переждала Леонида, но он оказался настойчивее. Белая рубашка отделилась от забора и стала быстро надвигаться, перемещаясь как бы сама по себе.

— Извини, заставила ждать, — сказала я отрешенно. — Мне так плохо. Знаешь, что? Тебе придется оставить меня.

— Это почему? — спросил он, становясь рядом.

— У меня не может быть детей! — крикнула я.

То, о чем я ему сообщила, не требовало мгновенной реакции. Мы прошли в дом.

— Видишь, все хорошее быстро кончается, — вздохнула я, успокаивая Леонида, — мне с тобой было очень хорошо. Но я не представляю себе жизни без детей и тебе такой жизни не желаю. Расстанемся, так надо. У тебя будет нормальная семья, а меня успокоит то, что ты счастлив.

— А что… ничего нельзя сделать?

Все было сказано, наши пути вновь расходились, едва соединившись. Ни у него, ни у меня не было выбора.

— Пусть! — вдруг сказал он. — Мы кого-нибудь усыновим.

— Глупость! — воскликнула я. — Усыновлять буду я… У тебя будут свои дети. Я не имею права выходить за тебя замуж. И после всего того, что у нас было, я не могу с тобой встречаться. Я просто не вынесу, понимаешь? Поэтому не приходи сюда больше. Так надо.

— Я… я… Не смей говорить за меня!

— Замолчи! Решаю я, а не ты.

— Нет, никогда!

Я заплакала.

— Уйди, ты мучаешь меня, — цедила я сквозь слезы. — Уйти и не приходи больше. Я и так не нахожу себе места!

Он попытался обнять меня, я отстранилась. Я стала подталкивать его к двери.

— Гонишь? — опешил он.

— Так надо. Пойми и прости!

— Хорошо, я уйду. Тебе надо успокоиться. Жди меня завтра. Слышишь?

Дверь захлопнулась. Я прикусила губу, вслушиваясь в замирающие шаги.

Два часа. Вот оно, вино, и вот они, таблетки, от которых наступает сон. Я спокойна, во мне нет протеста. Я выпью вино и таблетки, как только захочется спать! Как тихо! Хорошо, что Леонид покорился моему напору. Надо, чтобы завтра он вошел ко мне не первый. Надо оставить дверь открытой. Ноша-то, ноша непосильная! Мои плечи ее не держат, а я, не в пример ему, привыкла держать удары. Жизнь никогда не относилась ко мне с приязнью. Она подставляла мне ножку исподтишка, и я падала, но всегда поднималась, всегда говорила себе, что я сильная и все преодолею. Тогда жизнь взяла и ударила наотмашь, отбросив приличия. Я опять упала и увидела, что не хочу подниматься, что впереди нет ничего, ради чего стоило бы жить. Все, о чем я мечтала, не сбудется. Шлагбаум опущен. Одна-одинешенька до конца дней своих!

Я достала пухлый альбом с фотографиями. Я в младенчестве, отец и мать, их безразличие и начало моего одиночества. Я в школе. Это, пожалуй, мои лучшие годы: все впереди, и моя некрасивость — тоже. У меня верные друзья, мы делаем, что хотим, мы — сами по себе, как птицы, вольны и самостоятельны. Я училась ровно, могла бы потягаться и с отличниками, если бы захотела. Но всегда находились вещи притягательнее учебы: компания сверстников, с которыми так хорошо слоняться по тихим нашим улицам, интересные книги, фильмы. Отличницы из меня не получилось, и я никогда не жалела об этом. Где они, мои школьные друзья? Где любимые учителя? После школы жизнь раздвинула свои берега, и наше братство кончилось, каждый определил себе дорогу, согласно способностям и наклонностям или подчинившись воле родителей, которые никогда не желают своим детям зла. Мы отдалились друг от друга, прежней близости не стало. Встречаемся случайно, ахаем, вздыхаем — и вдруг останавливаемся как громом пораженные: говорить-то больше не о чем. Прошлое, которое было нашим, теперь далеко-далеко, а настоящее у каждого свое, ничего необыкновенного, ничего такого, во что непременно следует посвящать. Дурацкое состояние. Помнишь? Помнишь? И вдруг словно в стену глухую упираешься: не о чем говорить. Несколько раз я даже обходила наших стороной, завидев их первая, не о чем говорить.