Чтение онлайн

— Ничего, ничего, родненькая, — успокоила женщина.

— А у вас есть дети? — спросила я.

— Есть, сын и дочь. И внуки есть, и два правнука. И у вас будут дети, только усыновленные. Зато внуки будут самые настоящие, свои.

Это я приняла. Мне было очень стыдно за причиненное беспокойство; все же прочее отступило на второй план, присутствовало, но не давило, не пригибало к земле. А горячая ладонь женщины гладила и гладила мои волосы.

Я снова заснула. И наконец почувствовала: мне совсем хорошо. У меня было такое ощущение, словно я долго шла с завязанными глазами, желая во что бы то ни стало достичь запретной черты и переступить ее, но меня в последний момент бережно взяли за руку и увели от края пропасти. Сорвав повязку и осознав, что белый свет желанен и мил, я увидела, что перед всеми виновата. Прежде всего мне следовало осмыслить свое положение. В самом деле, почему я возжелала уйти? Да, у меня есть физический изъян. Но я не калека и не убогая. У меня здоровые руки и своя голова на плечах, которую, правда, нельзя назвать умной, но не поздно и поумнеть. Я могу и буду работать, а рожать будут другие. Я размышляла об этом, выходя в длинный сумеречный коридор или лежа на своей кровати. И получалось, что мои строгие оппоненты правы, что я перед ними в долгу неоплатном. Но задолженности за собой я не чувствовала. А вину — да. Елене Яковлевне я прямо сказала: «Виновата».

— Зачем вам так казниться? — успокоила она. — Вы ошиблись, это бывает. Ошибки не идут в начет, когда из них извлекают уроки.

— Я больше не буду! — пообещала я с непосредственностью ребенка. Я совершенно искренне чувствовала, что становлюсь другой.

Я ошиблась, но это бывает. Сейчас мне хотелось стать маленькой, незаметной. Пусть меня не видят, пусть мной не интересуются. Но меня всюду сопровождали внимательные, ласковые глаза Елены Яковлевны. Не мать, а чужая женщина спешила удержать меня, представить мне мой завтрашний день таким, чтобы я хотела в него войти.

— А вас что привело сюда? — поинтересовалась я.

— Бытовое отравление, — вздохнула она.

Я потом справилась у лечащего врача. У соседки по палате была серьезная болезнь. Врач намекнула, что впереди у нее не так уж много дней. Но держалась Елена Яковлевна великолепно. Ее недугов словно и не существовало.

Я смотрю на нее, а она смотрит на меня. У нее нет поводов для сомнений, и разочарования не преследуют ее по пятам, стремясь повернуть назад, лицом к несбывшемуся. Мы говорим о жизни, время летит, незамечаемое, и я начинаю верить, что не так уж у меня все плохо. Гипнотизирует она меня, что ли? Или белый свет манит меня красотой чистых красок? Да, живу-здравствую, только не знаю, что делать с тоской по несостоявшемуся материнству. Не так уж у меня все плохо, только детей не будет. И в гуще людской, в человеческом море бескрайнем я всегда буду одна и ни на час, ни на минуту не убегу от своего одиночества. При всем при том руки-ноги-голова — у меня на месте.

— Вы очень любите себя, — говорит Елена Яковлевна. — Если бы вы научились так же сильно любить людей! Поверьте, это погасило бы в вашей душе сумеречные краски.

— Ладно, буду приносить пользу и любить тех, с кем мне по пути, — согласилась я. — А вам, Елена Яковлевна, когда было труднее всего?

— В войну. Когда писем долго от мужа не было.

— Вам когда-нибудь приходила мысль о самоубийстве?

— Признаться, нет. И вам, полагаю, она больше не придет.

Я кивнула. Я не хотела ее расстраивать. Она была права, и мои возражения потонули бы в ее правоте.

«Леонид, — подумала я, как крикнула. — Леонид, Леонид, Леонид!»

Как-то бочком, весь смирение и почтение, Басов втек в мою палату. Поздоровался, словно поклонился. Я была одна. Я села и благосклонно ответила на приветствие. Вспомнила, как он поехал со мной на могилу бабушки. И как потом мы работали вечерами, играли в шахматы. Нет, я не поняла его. Мы были нужны друг другу, но совсем по-разному, и свою нужду в нем я видела, а его во мне — нет. Бориса Борисовича что-то волновало. Что-то свое, но связанное со мной. Он не знал, как приступить к разговору, и я подтолкнула его.

— Чувствуйте себя просто, — предложила я. — Вам интересно, как я? Живая, видите. Новости есть?

— У нас тихо-тихо. Если не считать происшествия с вами.

— Происшествия? — переспросила я.

— Ну, этого дикого случая. Зачем это вам понадобилось?

— А вам про себя все-все всегда понятно?

— Ну, почти все и почти всегда. Но вы поставили меня в тупик.

Моя тупиковая ситуация поставила его в тупик! Неужели я, будучи увлечена им, нарисовала его и придумала? Ага, дражайший! Кажется, я начала догадываться, для чего вы пришли. Вам не терпится знать, не ложится ли что-нибудь на вас. Не способствовали ли вы, не подтолкнули ли. Мы простились тогда довольно раздраженно. Но, уважаемый Борис Борисович, не обманывайтесь на свой счет. Не такой уж вы необыкновенный человек, чтобы разрыв с вами поверг меня наземь.

— Что ж вы стоите? — сказала я и улыбнулась. — Садитесь, пожалуйста. Из наших вы первый. Один, правда, пришли, но дело-то деликатное: а вдруг на душе у меня обида, и я выпалю: «Из-за вас!» Вы почему один пришли? — спросила я уже напрямик. — Претензий испугались? Выяснения отношений? Ничего этого не будет. Все в прошлом, и претензий, дорогой Борис Борисович, к вам нет. Хотите, расписку дам?

— Варвара вам язык отточила? — сказал он, пряча неловкость.

Он начисто позабыл, что был со мной на «ты». В глаза не смотрел, и с каждой минутой ему становилось неуютнее.

— Быстро вас освободить от повинности или продержать на ковре, пока не вспотеете? Я ведь сейчас суверенное лицо, а не подчиненная ваша, и ваша почтительность — первое тому доказательство. Кстати, Ульмас Рахманович сильно переживал?

— Представьте себе, я ждал от него более нейтральной реакции. Лицо у него пятнами пошло. Назвал вас взбалмошной, неуправляемой и непредсказуемой бабой.

— Он недалек от истины.

— Я полагал… вы после этого смягчитесь, что ли! Уголки свои остренькие в себя вберете. Зачем им снаружи торчать?

— Я сейчас из одних овалов состою. Весь свет люблю, а вас больше всех. Улавливаете? Не прозевайте момента, такое не повторяется. Впрочем, по части моментов вы долгодум. Сами их создаете, сами же и увиливаете в страхе великом. Того, что со мной было, никогда никому не пожелаю. Виноватых я не ищу, так что дышите глубоко и свободно.

Басов задумался, уперев кулак в мясистый подбородок.

— А робот за дверью не стоит? Не караулит? — спросила я.

— Какой робот? Он все забыл.

— Железный. Наш с вами двойник. Из нашего общего будущего.

— Вы смеетесь! — понял он без обиды.

— Да! Позволяю себе. Вы уж простите великодушно за эту нежданную раскрепощенность…

— Я вам яблок принес, возьмите! — сказал Басов.

Он извлек бумажный пакет. Я раскрыла его, выбрала самое румяное и с хрустом надкусила.

— Вам не дам, ладно? — поддразнила я.

Он усмехнулся.

— Знаете что, Борис Борисович, уважаемый свет Басов? Идите-ка с миром.

Мне расхотелось мучить его дальше.

Инна тоже пожаловала одна. Просторное платье не скрывало ее положения. Я подавила в себе зачадившую было зависть. Зато я лучше работаю! Это не утешало. Но зависть ушла, не стала мучить коварными и гнусными нашептываниями.

— Здравствуй, Инна! — сказала я. — Какая ты молодец! Тебе в декрет скоро. Как Константин?

— Представляешь, доволен.

— Видишь, видишь! «Семья устарела, давай будем современными!» А что есть за всем этим? Ничего нет. По-моему, очень модно ходить с таким пузом. Я бы поменялась с тобой.