Чтение онлайн

Институт. Здесь меня сторонились с первых дней, я замкнулась, в друзья-подруги никому не набивалась, и прочных привязанностей не осталось. Встречаемся, контактируем, ведем профессиональные разговоры, ведь мы коллеги. И мило прощаемся, обменявшись новостями. Не помню, чтобы кого-нибудь тронула моя неустроенность. Так ты не замужем? Что ж, у свободы свои прелести, и не возражай, пожалуйста! Сколько все-таки в нас ханжества и самодовольства! Мы надежно защищены от чужой боли, и потому в нас трудно пробудить истинную солидарность. По подсказке можем быть солидарны, а по своей воле?

Все это — ничто, ничто в сравнении с потерей Леонида. Я вспомнила его руки. И как мы с ним мечтали о завтрашнем дне — вместе и порознь, но это было все равно что вместе. А теперь На что мне этот завтрашний день, в который я войду одна и в котором я всегда буду одна, безумно одна? Я прекрасно помнила недавнее свое одиночество и не хотела его возвращения. Перед Варей я извинилась, перед Борей моей вины не было и нет. Перед кем еще я виновата? Кого еще обидела, больно задела ненароком?

Я стала думать о самых близких, о тех, кого мой уход наполнит скорбью. Как поведут себя отец и мать, я не знала. Сейчас они вели трезвую жизнь, но это было только начало их возвращения к человеческому облику. Они — виноваты, и их вину я не хотела уменьшать и прощать. Они обделили меня человеческим теплом, и мне всю жизнь было зябко, и только Леонид меня отогрел, но теперь я потеряла право быть с ним рядом. Инне станет не по себе, и Варваре, и Борису Борисовичу. А каково станет Леониду? Ведь то, что я сейчас взвалю на его плечи, он будет нести до конца дней своих. От такой ноши не освобождаются, она становится частью души. Он спросит: «За что, Вера?» Уволиться, и уехать, и пропасть. Сгинуть тихо, вдали от всех, в каком-нибудь сумеречном безымянном ущелье. Чтобы никто никогда не набрел на останки, не задал себе вопроса: «Кто она?» Нет, поздно. Поздно увольняться и бежать на край света. И там люди. Поздно отменять задуманное и решенное. Слезы высыхают, раны рубцуются. Море смыкается над обессилевшим пловцом, и время ни на секунду не замедляет своего бега, и законы бытия остаются те же, великие, незыблемые, бесспорные. И Басов будет так же стремиться перехитрить Раимова, а Раимов — поставить Басова на место, а Инна будет по-прежнему не любить лабораторию. Почему до сих пор не упала ни одна слеза? Почему я не оплакиваю себя? Замерла, окостенела, замерзла. Всю жизнь зябла и замерзала, сама и виновата. А Леониду я сейчас напишу. Чтобы понял и простил. Не хочу уходить неблагодарной, хлопать дверью. Люди, всем-всем-всем: «До свидания!»

Я спокойна. Я совсем спокойна. Но очень уж холодно. И почему самое лучшее, что со мной было, не в состоянии схватить меня за руку и остановить? Про меня скажут, что я была с заскоками. Ульмас Рахманович это скажет, и Басов. Неправда, я очень нормальная.

А могла бы не говорить Леониду. Знать и не говорить. Могла? Но ведь не бесчестная же я. Бабушки вот нет. При живой старухе я бы не позволила себе этого, я бы осталась.

Я высыпала в вино таблетки и размешала до полного растворения. Поцеловать бы Леонида на прощание. Леня, целую тебя! Какое безвкусное, грубое вино…

Забрезжил свет и потеснил сумерки. Где я? И почему свет, зачем свет? Не должно быть света, и ничего не должно быть. Меня самой не должно быть.

— Кокарбоксилаза!

Не человек это произнес, а ворона каркнула. Каркнула, ударила меня своим толстым клювом, тупым-тупым, по голове, опять каркнула и еще раз пребольно тюкнула в темечко. Черная, большая, отвратительная ворона, и круги, круги от нее, розовые, белые, лиловые. А я даже не могу пошевелиться, прогнать.

— Кажется, она в сознании.

Голос женский, непотусторонний. И снова надвинулась и подхватила-понесла серая мгла, поглотившая свет, ворону, женщину с кокарбоксилазой и меня, грешную.

Я отсутствовала неизвестно сколько и где, пока снова впереди не забрезжил какой-то проблеск. Когда проблеск стал светом, я почувствовала дикую боль в животе. Подтянула колени к подбородку — легче не стало. Изогнулась пиявкой. Покатилась, надеясь освободиться от дикой боли. Простыня липла ко мне, я исходила холодным потом.

— Потерпи, миленькая. Потерпи, ты умеешь терпеть?

Тот же голос или не тот? Сон это или явь? «Мертвым не снятся сны», — еще подумала я. Меня выворачивало наизнанку, но боли во мне не становилось меньше. Ничего уже не было, только боль. Меня очистили от скверны. Захотелось сползти с кровати и кататься по холодному полу. Не могу терпеть, больно! Больно! И снова тот же голос:

— Ну, чуточку потерпи! Рот, рот открой!

Какая-то микстура. И новое погружение во мрак. Затем свет и раздирающая меня боль… У меня нет живота. Кто отобрал у меня живот? Отдайте мой живот, как я буду без живота? Сделайте, сделайте что-нибудь, чтобы не было так больно!

— Уже не так больно. Правда, не так?

Вкрадчивый, всепроникающий голос. Лучше — снова туда, чем терпеть это. «Ну, сделайте же что-нибудь!» — кричу я. Но даже шепот не срывается с моих губ. Опять мгла с кошмарами и чудищами. И первая здравая мысль: меня вытащили с того света. Радоваться или кричать? Крика во мне нет, радости и подавно. Ничего во мне нет, одна боль. Белые стены. Белые халаты. Капельница. Так меня спасли? Разве я кричала: «Помогите»? Разве просила, умоляла? Укол, и я провалилась в сон.

— Мне не для кого жить, я пустоцвет! — шепчу я.

— Дура ты беспросветная, а не пустоцвет. — Это мужской голос, грубый от недовольства мною. А где тот приятный, женский? — Сколько работы нам задала! Теперь ты наша должница до гробовой доски, а потому слушайся и не прекословь. Не для кого жить? Кто это внушил тебе такую гадость?..

Не надо было открывать настежь дверь. Всполошились соседи: «Веру обокрали!» А Вера лежит бездыханная, раскинув руки. Или, скорее всего, чуть свет примчался Леонид, и вот тебе «скорая»… Укол, и я опять в трансе. Уже не больно, уже вполне терпимо. И белый свет уже не враг мне. Нет злости, нет отчаяния. Тишина и покой всепрощенческие.

Громкие, торжественные слова:

— Ты будешь жить. Слышишь, понимаешь? Жить, жить ты будешь. Но мы не для того вытащили тебя из этой глубокой ямы, чтобы ты снова…

— Что — я?

Слова, слова, слова. Они барабанят по мне. Что я должна и чего не должна. Вдруг наступает пауза, слов ждут от меня, и я смиренно соглашаюсь: не должна, не буду, никогда. Белые халаты куда-то пропадают. Голос той женщины:

— Милая! Скоро вам будет совсем хорошо. Засните…

Я приподнялась, силясь разглядеть женщину. Но руки еще не слушались меня. Голова повалилась на подушку. Полнейшая апатия овладела мной.

— Кто вас обидел?

— Потом. Извините…

Ночью я плавала, и до берега все время было далеко. Наутро, кажется, я пришла в себя. Мое тело мне подчинялось, и голова не болела. Мне стало стыдно. Я задала работу стольким людям! Как я буду оправдываться? Но не оправдываться надо было, а отвечать. Я огляделась. Палата на двоих. Кнопки у изголовья. Шланги кислородной системы. Второй пациенткой была женщина, голос которой я успела полюбить. Она лежала и читала, водрузив на нос очки. Лет ей было много. Овальное лицо, припухлость под глазами, маленький, с ямочкой, подбородок. Крашенные хной волосы. И какая-то присущая старикам самопогруженность, которую не прерывало чтение.

— Проснулась? — Женщина задержала на мне добрые голубые глаза, отложила книгу. Села. Потом пересела на мою кровать. — Давайте, голубушка, знакомиться. Меня зовут Елена Яковлевна. — Она протянула мне руку, пожала мою — я еще не могла ответить на пожатие — и, после того как я назвала себя, погладила меня по голове. Прикосновение ее ладони были приятно. — В жизни каждой былинке радоваться можно! А маленькую свою беду воспринимать как вселенскую катастрофу — это над самой собой глумиться.

— Моя маленькая беда называется бесплодием, — прошептала я. — Я пустоцвет…