Чтение онлайн

Одинока, одинока, одинока. До каких пор? Вчера, сегодня, завтра, всегда? Не согласна. А кто спрашивает? Где он, товарищ и друг, который без меня не может? Нет его. Только в моем воображении он есть, но это с некоторых нор не согревает. Согреться бы, оттаять, стать веселой…

Опять долго не прикасалась к дневнику, который начала заново, с чистой страницы. Откровенничаю с собой, за неимением подруги. Спешу выразить себя, сбиваюсь, путаюсь, и после нескольких часов самоуглубления приходит изнеможение, как от жаркой работы, когда в короткий срок переделаешь массу неотложного. Итак, три недели я обходилась без самоанализа. Между тем это были неплохие недели. Каждый день я что-то открывала, и дурное настроение не свербило меня. Ульмас Рахманович несколько раз поручал мне пускать воду. Он контролировал буквально каждое мое движение, каждый отсчет по пьезометру, был придирчив необыкновенно — взбелениться можно. Я же чувствовала себя хорошо и радовалась, что так быстро привыкаю к новой работе. Собственно, то, что я делаю, доступно и технику, но если постоянно сосредотачивать на этом внимание, непременно впадешь в скептицизм. Раимов давал тысячу и один совет, мыслил вслух, чтобы мне был понятен ход его умозаключений. Признаюсь, я не ждала от него такой плотной опеки. Это назойливо и непедагогично. Зачем ему работники, начисто лишенные самостоятельности? Но как он умен! Пока я выполняю все его указания. Лишь одно его указание показалось мне вздорным для человека его ранга. Я установила нивелир не на обычном месте, а метрах в пяти, и он в резких тонах попросил вернуть инструмент на прежнее место. Он сказал, что потратил день на поиски лучшей нивелирной стоянки и нельзя так беззастенчиво искажать результаты опыта. Протест созрел во мне и мгновение ока.

— Придираетесь! — взорвалась я. — В нивелировке я смыслю не меньше вашего и в два счета докажу, что от места стоянки инструмента ничего не зависит.

Он замер как вкопанный. Я смотрела ему в глаза не мигая.

— Вера Степановна! Вера Степановна!

Он сказал не то, что собирался сказать, на языке у него вертелись другие слова. Но именно этими словами он допек меня. Я пролепетала что-то об унижении недоверием и о самостоятельности, которой мы лишены.

— Здесь ни у кого, кроме меня, самостоятельности нет и не будет, — жестко отрезал он. — И я вытравлю из вас бунтарскую закваску!

— Знай вы об этом заблаговременно, ноги моей здесь не было бы. Вы это хотели сказать?

— Это, это! Но коль я вам мешаю, экспериментируйте сами.

— Ульмас Рахманович, разве недостаточно подробно объяснить задачу?

— Нет, — бросил он, повернулся и пошел. Оглянулся, плюнул себе под ноги. Вдруг метнулся назад. Это был пылающий факел, с которого ветер срывал золотистые искры. — Ты что это… Что это здесь себе позволяешь? — крикнул он. — Еще месяца нет, как из пеленок… А кусаешь руку, которая дает! Чтобы хоть что-то из тебя получилось, пять лет надо каждый твой шаг направлять. Ты кто сейчас? Ты никто. Тебе сейчас на мизинец дела нельзя поручить. Одна ошибка — и нет опыта.

Эти его резкости меня успокоили. «Стерпишь и не это», — подумала я.

— Мне надо «вы» говорить, — сказала я. — Знаете, вы пошли сейчас прочь, и я бежать за вами хотела — извиниться и от стыда своего освободиться. Возвысив голос и топнув ножкой, вы погасили во мне стыд.

— Кого пригрел! — крикнул он и побежал, нелепо размахивая руками.

Спас меня Борис Борисович. Он возник как из-под земли сразу после ухода шефа, несколько минут молча изучал поток, потом спросил:

— Что, поцапались?

Как он узнал? Или на лице Раимова было написано все?

— Я протестовала против мелочной опеки, — сказала я, не вдаваясь в подробности. — Битва за строптивость.

— Значит, ушибались и будете ушибаться? Синяки не в счет?

— В счет, — ответила я.

— Сочувствую.

— А вам разве это не мешает?

— Уже разглядели? Это не на поверхности.

— На самой-самой!

— Тише, пожалуйста. Мой вам совет: будьте как все, — сказал Борис Борисович.

— Не получится, — отвергла я предложение. — Что, обломаете? А вот и нет!

Кажется, он в первый раз посмотрел на меня с любопытством. Другие исполнители загадок не задавали. Если руководство хочет думать за всех, если ему нравится это — что ж, на здоровье!

— А вы непоследовательны, — продолжала я. — На словах во всем соглашаетесь с Ульмасом Рахмановичем, а в его отсутствие проверяете одни свои идеи.

— Не так громко, Верочка! Да оглянитесь вы сначала, уразумейте, что к чему и кто есть кто, потом засучивайте рукава. Не будьте белой вороной. И Раимов, и я — субъекты, трудные для перевоспитания.

— Вы правы. Сгладьте, пожалуйста, перед Раимовым мои дерзости.

— Разве я могу сгладить то, о чем даже не осведомлен? — улыбнулся он. — Лучше всего, если это останется между вами.

Мы проверили один из вариантов Бориса Борисовича. Он был не лучше и не хуже предыдущего. Потом он ушел, а я стала думать о нем. Кое-какие наблюдения я уже сделала. Одевается он без притязаний на элегантность. Для него лучшая одежда та, которая не стесняет движений и на которую можно не обращать внимания. Любящая женская рука к его одежде не прикасается. Вид у него часто болезненный, и я спрашиваю себя: «Переутомление? Домашние хлопоты?» Инна сказала, что его жена мила и обаятельна, но их любовь давно сменилась привычкой. Подробностей она, скорее всего, не знала. Поначалу он показался мне человеком замкнутым, почти угрюмым. Улыбался редко, еще реже бывал добродушен. Да приходит ли к нему хорошее настроение, спросила себя я. Сосредоточенность на какой-то одной мысли — вот привычное его состояние. И эта стойкая увлеченность каким-то одним направлением порождает рассеянность, поверхностное восприятие всего остального. А вот чем он увлекается, мне еще предстоит узнать. По-моему, он личность. Как и Раимов. Но тот прямолинеен, а Басов, напротив, многое таит в себе, ему так спокойнее. Его несчастливость в личной жизни роднит его со мной. Но, может быть, я все это выдумала… Он не мелочен, и с ним легче. Я стараюсь обрадовать его быстрой исполнительностью, сметливостью.

Надо спешить. Скоро в театр, а я занята одним Бэ Бэ. Варвара не снисходит. Инна тоже не откликается на мое желание сблизиться с ней. Зато оттенков превосходства предостаточно. Ладно, ладно! Думаешь, я не прочитала твою самую заветную мысль? Она проста до жеманства. А может быть, я наговариваю и ничего этого нет? Посмотрим, посмотрим. Из своих лаборантов она выжимает все и преуспела в этом. Но на себя свою высокую требовательность не распространяет. Себя она уважает. Если представляется случай — например, шефа пригласили на консультацию, — может улизнуть сразу после обеда. Варвара все же добросовестнее. Она была бы замечательна и как человек, если бы не одна препротивная черточка — ехидство. На меня это не действует, такие слабости я пока еще прощаю. А Инна уже призналась, что не любит Варвару. Если бы не ее признание, я бы об этом не догадалась. Внешне они подруги.

Смотрели «Дон Жуан». Музыка не запомнилась. Балерины же были милы в своем старании понравиться. Да и старая эта легенда пускает глубокие корни в каждое новое поколение. Кажется, все есть у женщины, но не остановил на ней ни разу современный Дон Жуан своего привораживающего взора, и что-то неизъяснимо нужное прошло мимо, и возникло и беспокоит ощущение несбывшегося с его тихой горечью и потаенной грустью.

Идея коллективного посещения театра возникла в обеденный перерыв.

— Девочки, надо пойти! — Варвара странно похорошела, и каждой из нас досталась секунда ее сияющего взгляда.

— Люблю донжуанов, — призналась Инна. — А вы?

— Эх, загулял, загулял, загулял паренек! — пропел Гумар.

— Не то! — Инна сморщила губки. — Дон Жуан никогда не был каким-то пареньком.

— Кем же он был?

— О! — произнесла Варвара.

— О-о! — мечтательно и нежно проворковала Инна и закатила глаза, показывая, как не равен Дон Жуан каким-то там пареньком, приземленным и загуливающим, как высока его единственная и неохватная, словно сама Вселенная, страсть.

Тут же была написана заявка, и Марго поехала за билетами. Бэ Бэ сдал деньги на два билета.

— Басов всегда берет два билета и идет без жены! — сказала Варя.

— Куда же он девает второй?

— Спроси у него, пожалуйста.

Мне выпало сидеть между Инной и Борисом Борисовичем, а справа от него сидела Варвара. Я долго собиралась, долго стояла перед зеркалом, а потом набралась мужества и сказала себе, что это не тот случай, когда одежда и косметика могут помочь. Как ни странно, подобное признание облегчило душу. Верно подмечено: на нет и спроса нет. Даже Борис Борисович приоделся. О девушках я и не говорю: Инна была сама прелесть.