Чтение онлайн

— Скриплю, сама видишь, — сказал он. — Другой бы сразу на курорт, ему бы и полегчало. Но у другого деньги, а у меня, бедного вахтера?

— Ты еще и пенсионер, — подсказала я. — И, пожалуйста, не жалуйся, не гневи судьбу. Ты прекрасно знаешь, в какую прорву утекают твои и мамины деньги.

«Степа, сбегай!» — вспомнила я. И он бежит. Несчастные. Пожалуй, только в этом у них единодушие. А в квартире жалкая железная кровать, обшарпанный круглый стол, древний-предревний, самодельный коврик с оленями на лесной опушке. Какие-то обноски на вешалке. Я никогда не была желанным ребенком. Со дня рождения встала им поперек горла своим криком, пеленками. В тот день, когда я поняла это, я стала взрослой. У матери нашлись для меня ласковые слова только тогда, когда я зажила самостоятельно. Ей было жалко кормить и одевать меня на свои кровные, и сколько попреков я выслушала, сколько подзатыльников получила, путаясь у нее под ногами!

Мать суетилась, накрывая на стол и звякая посудой. Отец стоял у окна и смотрел на меня грустно и иронично, и мне показалось, что он, в отличие от матери, еще не прикладывался к бутылке.

— Вера, все хорошо? — спросил он тихо.

Я кивнула. Я никогда не испытывала потребности рассказывать о себе. Моих дел и забот они не знали.

— Как бабушка? — задав этот вопрос, он непроизвольно поморщился.

— Плоха, — сказала я.

— Плоха, но переживет меня!

— И меня! — подхватила мать.

— Уже нет. Не кощунствуйте.

Они отшатнулись от меня, но возражений не последовало.

— Лекарства мне не помогают почему-то, — вздохнул отец, меняя русло разговора. — Наверное, потому, что не подношу ему, эскулапу этому.

— Лекарства не помогают тебе потому, что ты себе подносишь, — напомнила я.

— Я принципиально не подношу! — настаивал на своем отец.

— Степа, не смеши! — сказала мать. — Я не помню, чтобы ты когда-нибудь поступал принципиально.

— Неправда! — загорячился отец. — Вот дам ему десятку и получу хорошие лекарства.

— Ты скорее удавишься.

Они не изменились. Они стали такими давным-давно, когда сопровождали вагоны с вином на Дальний Восток. Полмесяца в пути: пей — не хочу! Они хотели. Они сломались и жили с тех пор сломанно, хотя железная дорога отказалась от их услуг. Им понятны простые инстинкты. Что-то более сложное проходит мимо них, не задевая. Я росла ребенком болезненным, легкоранимым и только в последнее время перестала стесняться людей. Не в любви! Это оставило в душе нестираемый след. Поэтому я и выросла в обстановке одиночества. Оно вело меня по жизни и дальше, мы становились неразлучны.

Отец, оказывается, готовил плов. Мать посмотрела на меня и, нимало не смутившись, извлекла из-под кровати початую бутылку портвейна.

— Мама! — крикнула я. — Может быть, не сегодня? Не сейчас?

— Сейчас, моя славная. В твою честь. За здоровьице твое! Это полагается, чего же тут плохого?

— Мама, ты знаешь, каково мне видеть это!

— Ты прямо как маленькая.

— Жениха бы тебе, — сказал отец. — Не присмотрела? Он бы живо обмакнул тебя в новые заботы. Только не говори, что трудно найти человека. Нет ничего проще…

Впереди еще два часа пытки. За что, за какие проступки я этим наказана? У отца было несколько навязчивых мыслей, и мысль о моем удачном (в материальном отношении) замужестве преследовала его неотступно. Теперь он будет бубнить-втолковывать до тех пор, пока не выдохнется, и тогда за меня примется мать, что еще несноснее.

Мать налила вина себе и отцу. Ее пальцы мелко дрожали. Я никогда не приходила сюда с вином и всегда навлекала на себя ее гневные обвинения в дочерней неблагодарности. Я терпела.

— Поехали, доченька! — сказала мать, выпила и быстро порозовела.

Теперь можно было поухаживать и за мной. Она положила мне плов и стала смотреть, как я ем. Сама она почти не ела, но по ее виду отсутствие аппетита на ней никак не отражалось.

— Ты плохо ешь, — говорила мать, — разве не вкусно? Не обижай отца, он старался.

Для отца это была слишком тяжелая пища, но он любил плов и ел с удовольствием. Рекомендации врачей он игнорировал, а потом их же обвинял в неумении лечить.

— Вера! Положить еще? — спросила мать очень громко.

Она все хуже слышала. Я прикрыла тарелку рукою. Как она сдала! Ни прически, ни опрятного платья. А ведь к ней еще недавно приходили мужчины, в отсутствие отца, разумеется. Я все понимала… Подвыпив, мать и отец бросали друг другу обвинения самые страшные, не стесняясь меня, и я долгое время думала, что все так живут. Но другие жили иначе. Как только я поняла это, как только почувствовала, что задыхаюсь в родительском доме, моей самой заветной мечтой стало уйти и жить самостоятельно. И я поселилась в общежитии, а потом сняла комнатку у одной милой пенсионерки. Хозяйка моя вскоре умерла. Если бы все шло своим чередом, комната бы появилась у меня совсем не скоро.

— Как плохо ты ешь! — опять сказала мать.

А когда я росла здесь, я была несчастной дармоедкой. Отец вдруг согнулся и поплелся к кровати. Меня кольнуло нехорошее предчувствие.

— Скрутило? — крикнула мать. — Не будешь обжираться. Теперь ему холодная грелка понадобится, — обратилась она ко мне. — Так всегда: ни минуты покоя. Вставай и тащи ему грелку! Скрутило — терпи, раз не признаешь докторов. Умный какой! Передо мной не надо корчиться.

Я встала и дала отцу грелку. Мать вдруг стала нещадно костерить свою заведующую. Она еще выведет ее на чистую воду! Я сильно в этом сомневалась. Она и сама не верила, что осуществит свое намерение. Но ей надо было выговориться. А выговаривалась она лишь тогда, когда обличала. Я знала эти песни наизусть: все вокруг были виноваты в ее несчастье — но не она сама. Ее обманули еще девушкой — обещали жениться и не женились. Потом подвернулся этот, следовал презрительный кивок в сторону отца, и женился, хотя вначале не обещал. Лучше бы и он обманул, тогда, возможно, ей бы встретился достойный человек. Отец не реагировал на этот холодный словесный водопад, но глаза его набухали грустью, и он весь сжимался в маленький незащищенный комок. Сколько же ему осталось, опять подумала я. Болезнь не отступала. Она обволакивала, готовясь поглотить…

Бабушка умерла. Заснула и не проснулась. Когда я убедилась, что она не дышит, что ее недвижимость, ее восковое заострившееся лицо и есть смерть, я с гнетущим спокойствием подумала, что хорошо бы и мне так же тихо заснуть и не проснуться. Старуха сползла на край кровати, и от нее пахло камфорным спиртом, которым я растирала ее, чтобы не было пролежней. Она не мучилась, когда пересекла черту, и потому казалась помолодевшей. Я коснулась губами ее лба, и мне передался холод безжизненной плоти. Для нее это избавление.

Медленно накатывалось оцепенение. Я знала, что надо позвать соседей, пригласить врача, оформить нужные бумаги, но стояла, бездействуя, смотрела на закоченевшее тело и представляла себя на ее месте. Такая же безмятежная улыбка застынет на моем лице. Сколько же мне будет лет? Что я успею? Останется ли продолжение? Закроет ли кто-нибудь мне глаза или цепкая хватка одиночества никогда не разомкнется? И подойдет к гробу человек, который скажет: «Теперь ей хорошо»… А кто-то скажет: «Как живая». Через неделю кто-то вспомнит меня мельком, и я кану в вечность — для всех и навсегда. А может быть… все это придет раньше?