Чтение онлайн

Кэт чувствовала, что эта семья становится ей в тягость. В каком-то смысле они были как паразиты — хотели жить за ее счет и изводили ее, пили, так сказать, ее кровь. Хотя, опять же, они были так услужливы, так добры и ласковы, что она думала: какие замечательные люди. А в следующую секунду снова наталкивалась на их бессознательное, мрачное, рептильное равнодушие, равнодушие и отчужденность.

Прислуга была ей ключом к жизни мексиканцев. Мужчины всегда вместе, прямые, красивые, в сомбреро с огромными полями — стоят, сидят на земле или на корточках, по-змеиному бесстрастные. Женщины собираются отдельно, тихие и как бы прячущиеся, укутавшись в темные платки-rebozo. Мужчины и женщины всегда стоят спиной друг к другу, словно не хотят друг друга видеть. Ни кокетства, ни заигрываний. Лишь изредка обмениваются быстрым, темным взглядом, сигналом обоюдоострого желания.

Женщины в массе своей снисходительно холодны и предпочитают быть самостоятельными в этом вопросе: менять мужчин, когда хочется. И мужчин это, похоже, не слишком трогает. Но инициативу проявляют женщины.

Мексиканки, чьи черные длинные черные волосы струятся по полным, красноватым спинам, купаются в конце пляжа обычно в сорочках или коротких юбочках. Мужчины не обращают на них абсолютно никакого внимания. Даже не смотрят в их сторону. Женщины купаются, только и всего. Как если б то всего лишь рыба плескалась. Мужчины просто оставили эту часть озера за женщинами. И женщины сидят своим женским мирком, плещутся в мелкой воде, как куропатки, поливают головы и красноватые руки ковшиком из тыквы.

Спокойные, скромные, но отнюдь не забитые, жены и дочери пеонов. Они ходят одни, пряча лицо в темноту платка. Они спешат сюда, развеваются их широкие хлопчатые юбки, щебеча и быстро перебирая ногами, как птицы. Или подолгу сидят в озере, распустив волосы, и плещут на себя водой: опять как птицы. Или идут вдоль берега медленно и упорно, на плече красный кувшин с водой, и одна рука согнута над головой, придерживая его за край. Всю воду для дома им приходится носить из озера. Водопровода в Сайюле ног. Или же, особенно по воскресеньям, они сидят на пороге своих домов и вычесывают вшей друг у дружки. Самых восхитительных belles [85] , с пышными волнистыми черными волосами, вычесывают особенно тщательно. Как если б то был знак общего признания их красоты.

Мужчины — фигуры заметные. Они ищут самоутверждения на улице, где и доминируют. Обычно они собираются праздными группами, спокойно переговариваются или молчат: всегда стоят или сидят особняком, редко прикасаясь друг к другу. Иногда одинокая фигура в серапе часами неподвижно стоит на углу улицы, как какое-то могущественное привидение. А не то лежит на берегу, словно труп, выброшенный волнами. Бесстрастные, неподвижные, они сидят рядком на скамьях plaza и даже словом не перекинутся. Каждый углублен в свое, глаза черные и быстрые, как у змеи, и такие же пустые.

Кэт казалось, что самое значительное в этой стране — прочное единство мужчин. Брак всегда был вещью ненадежной. Хотя мужчины очень ласковы с маленькими детьми и заботятся о них. Но когда дети подрастают, о них забывают.

Но сам по себе секс был чем-то могучим, неоспоримым, с чем не играют, о чем попусту не болтают. Тайной тайн. И тайной, которая выше отдельного человека. Отдельный человек тут вряд ли что-то значил.

Кэт было в диковинку видеть индейские лачуги на берегу озера, эти крохотные убежища из соломы или кукурузных стеблей, полуголых детей, сидящих на земляном полу, вшивых женщин, грязь, тряпье, разбросанные кости, и острая вонь человеческих экскрементов. У этих людей отсутствовало обоняние. А чуть поодаль от дыры дверей молча стоит мужчина, прямая спина, красивое и бесстрастное лицо. Как это возможно, чтобы столь прекрасному видом мужу все было абсолютно безразлично, чтобы он мирился с этой грязью и убожеством?

Но вот он — стоит, ничего вокруг не замечая. Видно, что он полон жизни, страсти. И еще она знает, что он очень сильный. На свете нет мужчин, способных носить на спине такие тяжести и на такие расстояния, какие носят индейцы. Она видела индейца, бежавшего трусцой по улице с пианино на спине, упершись лбом в лямку. Вот так, взвалив пианино на спину и упершись лбом в лямку, бежал и бежал трусцой. Женщины носят тяжести, перекинув лямку через грудь.

Итак, есть сила. И несомненно — горячий характер. Но нет энергии. Во всей Мексике ни малейшего признака энергии. Она, так сказать, выключена.

Даже новому классу фабричных рабочих, хотя он подражает рабочему классу Штатов, недостает настоящей энергии. Существуют клубы рабочих. Рабочие наряжаются и устраивают парады, лучшая девушка соглашается идти впереди. Но отчего-то это выглядит как слабое подражание, чем на деле и является.

Семья увеличилась, чего Кэт не ожидала. Однажды из Окотлана приехала красивая волоокая девушка лет пятнадцати, закутанная в черный хлопчатый платок, кроткая, как Мадонна, и больше похожая на горожанку, чем на крестьянку: Мария дель Кармен. Ее сопровождал Хулио, горделивый и горячий молодой человек двадцати двух лет. Они только что поженились и приехали в Сайюлу навестить Хуану, которой Хулио доводился родственником.

Хуана спросила, можно ли им лечь в патио с ней и девочками. Они пробудут только два дня.

Кэт была поражена. В Марии дель Кармен наверняка была толика испанской крови, и в своей красоте она напоминала испанку. И даже не простую, а благородную. Однако ей предстояло спать с молодым мужем на земле, как собаке. А у него, такого горделивого, не было ничего за душой, кроме старого серапе.

— В доме пустуют три спальни, — сказала Кэт. — Они могут занять какую-то одну.

Кровати были односпальные. Не нужны ли им еще одеяла? — спросила она Хуану.

Нет! Обойдутся и одним серапе Хулио.

Итак, в доме поселилась новая семья. Хулио был каменщиком. То есть клал в небольших домиках стены из саманного кирпича. Он был родом из Сайюлы и теперь вернулся навестить родственницу.

Визит затягивался. Хулио приходил домой в полдень и вечером: он искал работу. Мария дель Кармен, в своем единственном платье, сидела на корточках на полу и лепила тортильи. Ей позволили печь их на кухоньке Хуаны. Она болтала и смеялась с девочками. Вечером, когда Хулио был дома, он с бесстрастным лицом лежал на земле, опершись спиной о стену, а Мария дель Кармен нежно поглаживала его густые черные волосы.

Они любили друг друга. Но, тем не менее, он держался независимо.

Ей хотелось вернуться в Окотлан, где она была у себя дома и больше сеньоритой, чем здесь, в Сайюле. Но он отказывался. Дома было не заработать: молодая семья жила меньше чем на пять американских центов в день.

Кэт шила. Мария дель Кармен, не умевшая скроить простой сорочки, смотрела на нее круглыми глазами. Кэт научила ее шить и купила ей отрез хлопчатого полотна. Мария дель Кармен шила себе платье!

Хулио нашел работу по песо в день. Визит затягивался. Кэт считала, что Хулио не слишком ласков с Марией дель Кармен, говорит с ней таким повелительным тоном. И Марии дель Кармен, которая чуточку походила на горожанку, это не очень нравилось. Она постепенно начала задумываться.

Визит затянулся на несколько недель. И Хуана начала уставать от своего родственника.

Наконец Хулио скопил немного денег. Он снял однокомнатный саманный домишко за полтора песо в неделю. Мария дель Кармен собиралась перебираться в собственный дом.

Кэт увидела весь их нажитый скарб. Он состоял из одной соломенной циновки, трех глиняных блюд для готовки, пяти чашек, какими пользуются индейцы, двух деревянных ложек, одного ножа и старого одеяла Хулио. И это все. Но Мария дель Кармен смело начинала новую жизнь.