Чтение онлайн

Кэт подарила ей большое старое пуховое одеяло, шелк на котором порядком потерся, пару мисок и еще кое-что из посуды. Мария дель Кармен была в восторге. Боже мой! Боже мой! Ах, Боже мой! — слышала Кэт ее голос в патио. — У меня есть настоящее одеяло! У меня есть настоящее одеяло!

В дождливый сезон по ночам бывает очень холодно из-за сильного испарения. В предрассветные часы индейцы лежат, оцепенелые и бесчувственные от холода, как ящерицы. Лежат на сырой земле, подстелив тонкую соломенную циновку и натянув на себя угол старого одеяла. И в силу все той же инерции терпят холод, не пытаясь сделать хоть что-то, чтобы не мерзнуть. Они могли бы натаскать сухих кукурузных или банановых листьев, чтобы устроить себе постель. Могли бы даже укрываться банановой листвой.

Однако нет! Лежат на тонкой циновке, брошенной на сырую землю, и дрожат от холода ночь за ночью, ночь за ночью, ночь за ночью.

Но Мария дель Кармен немного отличалась от остальных. Ах, Боже мой! Ах, Боже мой! У меня есть настоящее одеяло!

Кэт прожила в Сайюле десять дней, прежде чем получила первое известие от дона Рамона. Она каталась по озеру на лодке и видела его дом на западном берегу за мысом. Это было красное с желтым двухэтажное строение с маленькой бухточкой, врезанной в каменистый берег, в которой стояли лодки, и манговой рощей, отделявшей дом от озера. Среди деревьев, в отдалении от берега, в два ряда стояли черные саманные хижины пеонов.

Когда-то поместье было огромным. Но вода для орошения земель поступала с гор, и во время революций все акведуки были разрушены. Остались только редкие источники. Потом у дона Рамона появились враги в правительстве. В конце концов у него отобрали значительную часть земель и разделили между пеонами. Теперь у него осталось всего около трехсот акров. Двести из них, простиравшиеся вдоль озера, были для него практически потеряны. Осталось несколько акров фруктового сада вокруг дома, а в крохотной долине в горах он выращивал сахарный тростник. На склоне горы виднелись небольшие поля маиса.

Но у доньи Карлоты были деньги. Она была из Торреона и по-прежнему имела приличный доход с шахт.

Слуга дона Рамона принес записку, в которой дон Рамон испрашивал позволения навестить Кэт вместе с супругой.

Донья Карлота оказалась худенькой нежной женщиной с мягкими каштановыми волосами и широко распахнутыми глазами, в которых застыл легкий испуг. Происхождения она была чисто европейского: отец — испанец, мать — француженка, и потому очень отличалась от обыкновенно тучных, густо напудренных, волооких мексиканских матрон. У нее было бледное, увядшее лицо без каких-либо следов косметики. Худой напряженной фигурой она напоминала англичанку, но в необычных широко распахнутых глазах не было ничего английского. Она говорила только по-испански — или по-французски. Но по-испански так медленно и отчетливо, что Кэт понимала каждое ее слово.

Женщины быстро нашли общий язык, хотя поначалу чувствовали себя немного стеснительно. Донья Карлота была деликатной и впечатлительной, как чигуагуа, мексиканские собачки с такими же слегка выпуклыми глазами. Кэт редко доводилось встречать женщину столь же утонченную, как эти собачки. Женщины болтали друг с другом, а дон Рамон, внушительный и молчаливый, ждал, не спеша вступать в разговор. И обе женщины будто торопились объединиться против его молчания и его подавляющей, особой значительности.

Кэт сразу поняла, что донья Карлота любит его, но любовью, которая теперь стала почти окончательно рассудочной. Она когда-то боготворила его и перестала боготворить. В ней возникло сомнение. И теперь сомнение не покидало ее.

И вот он сидел в сторонке, немного смущенный, чуть наклонив красивую голову и опустив между колен смуглые нервные руки.

— Я чудесно провела время! — неожиданно сказала ему Кэт. — Танцевала вокруг барабана с Людьми Кецалькоатля.

— Я слышал, — ответил он с довольно натянутой улыбкой.

Донья Карлота понимала английский, хотя и не говорила на нем.

— Вы танцевали с Людьми Кецалькоатля! — страдальческим голосом воскликнула она по-испански. — Но, сеньора, зачем? Почему?

— Не могла устоять, это было захватывающе, — призналась Кэт.

— Нет, этим нельзя увлекаться. Нет! Нет! Это нехорошо. Говорю вам. Мне так жаль, что мой муж интересуется подобными вещами. Так жаль.

Хуана принесла бутылку вермута: единственное, что Кэт могла предложить гостям в эти утренние часы.

— Вы ездили в Штаты проведать ваших мальчиков? — поинтересовалась Кэт у доньи Карлоты. — Как они?

— О, теперь лучше, благодарю вас. Они здоровы, то есть, хочу сказать, младший — очень болезненный ребенок.

— Вы не привезли его домой?

— Нет! Нет! Думаю, в школе им лучше. Здесь… здесь… здесь много такого, что вредит им. Нет! Но они приедут домой в следующем месяце, на каникулы.

— Как чудесно! — сказала Кэт. — Познакомлюсь с ними. Они ведь будут здесь? На озере?

— М-м! Не уверена. Возможно, но недолго. Видите ли, у меня слишком много дел в Мехико, в моей «Cuna».

— Что такое «Сипа»? — спросила Кэт; она знала только, что это испанское слово означает «колыбель».

Оказалось, что это приют для подкидышей, в котором трудились несколько скромных монахинь кармелиток. А донья Карлота была его директором. Кэт поняла, что супруга дона Рамона рьяная, чуть ли не восторженная католичка. В церкви и от этого своего занятия она приходила в восторженное состояние.

— В Мексике рождается так много детей, — сказала донья Карлота, — и так много умирает. Если бы мы только могли спасти их и подготовить к жизни. Мы делаем все, что в наших скромных силах.

По-видимому, лишних, нежеланных детей можно было отнести в «Сипа», как посылку. Матери надо было лишь постучать в дверь и протянуть маленький живой сверток.

— Это позволяет многим матерям не оставлять младенца без заботы, пока он не умрет сам, — продолжала донья Карлота. — А дальше мы делаем, что можем. Если мать еще не назвала младенца, я даю ему имя. Что случается очень часто. Матери просто передают нам крохотное голенькое существо, иногда не имеющее ни имени, ни даже лоскута укрыть его. И мы никогда ничего не требуем от них.

Не все дети содержатся в приюте. Только небольшая часть. Что до остальных, то их отдают на воспитание порядочным индейским женщинам, платя им за это небольшую сумму. Она обязана каждый месяц приходить с малышом в «Сипа» за своим вознаграждением. Очень редко бывает, чтобы индейцы плохо обращались с детьми. Невнимательны, да, это бывает. Но чтобы плохо, такое случается редко, чрезвычайно редко.

В прежние времена, рассказывала донья Карлота, каждая родовитая дама в Мехико брала одного или больше таких подкидышей и растила в своей семье. Это было проявлением ничем не сковываемого, патриархального великодушия, присущего испано-мексиканцам. Но ныне мало кого из таких детей усыновляют или удочеряют. Вместо этого им, по возможности, помогают получить профессию плотника, или садовника, или домашнего слуги, а девочкам — портних, даже школьных учительниц.