Чтение онлайн

Рваное ухо ускоряется, уже не идет, а бежит, скачет, несется, за ним вся стая. Дуня визжит. Я закрываю лицо руками.

И вдруг над рекой, над нашим кварталом, над Вероной, отталкиваясь от всех поверхностей жестким четким эхом, разносится раскатистое басовитое мощное командное:

– Р-р-р-ргав!!!

Рваное Ухо резко тормозит и буксует по песку. Собаки сваливаются друг на друга и в кучу от неожиданности.

– Ша! – замирает вожак стаи, и, обращаясь к Дуне, галантно: – Мадам, шо ж вы раньше не сказали, хто вы? Виноваты. Неувязочка вышла. Как грицца, готовы искупить. Мы же не знали, что вы – дама Черного. Так бы и сказали, мадам.

– Мадемуазель! – хамовато тявкает в ответ Дуня, разворачивается и медленно перебирается по ветхому шаткому мостику на нашу сторону, стараясь сохранить величественную осанку.

Стая зароптала: «Акела промахнулся! Акела промахнулся!» Но вожак рявкнул:

– Цыть! Это мелкая от Черного. Ее не трогать.

Амур еще сонно стоит, смотрит через реку тяжело исподлобья, потом зевает и укладывается на траву дремать. Собаки на той стороне, оглядываясь, тихонько ретируются.

Один из любимых запахов осени – аромат каленых в духовке грецких орехов. Угощаю Амура хрустящими половинками. Он открывает пасть, берет орешек зубами, аккуратно вывернув губы. И тут же начинают работать две экскаваторные лопаты. Шлепают, гудят, шмыгают, хлопают. Через секунду удивленный взгляд:

– Каак? Все? – И печальное недовольное ворчание: – И что это было? Орешек? Вот то, маленькое, – орешек? Какой орешек? А был ли орешек? Кто его видел? Кто его пробовал?

Протягиваю следующий. Вздыхает, укор во взгляде:

– Тебе не стыдно? А вот если насыпать этих вкусных штук в миску любимой собачке – это никак, да? Чтоб побольше? А? Ладно, давай сюда эту крошку. Жадина.

Дуня – девушка хозяйственная: все в дом, все в дом! Она у нас маленькая, выныривает в щель под калиткой и так же обратно, но уже с товаром. Тащит отовсюду все, что может утащить, иногда тяжесть в несколько раз больше Дуниного живого веса. Притаскивает и раскладывает на террасе в художественном беспорядке. Выходишь утром: э! Так совсем же другой двор! Красота – инсталляции повсюду. Посреди двора сидит Дуня – сияет, склоняет голову то вправо, то влево, довольная:

– Ну как? Удивила?

Мы не то чтобы хвалим, мы стараемся как можно быстрей разнести краденое по соседям: сандалии, шлепанцы, садовые галоши, игрушки, метлы, совки и веники.

Недавно Дуня приволокла шикарную белую байковую футболку с британским флагом. Ну как белую, бывшую белую, потому что как раз ее Дуня подстилает под себя, чтобы ей было чистенько и по-английски. Никак не могли найти хозяина, пока не поняли, что байка Линкина. А недели две тому назад мы проснулись от грохота, лязга и скрежета: Дуня пыталась протащить под калиткой детский трехколесный велосипедик.

И тут вдруг – тихо. Сидит, смотрит в одну точку, лицо ее приняло мечтательное выражение. Стала мила, застенчивая, воровать бросила. И все-то ей хорошо: со слезами на глазах растроганно наблюдает сизый туман над нашей рекой, а то и невесомым ласковым снегопадом любуется, опять же холодная одинокая луна ей подруга и собеседница. Дуня по ночам рассказывает ей что-то, тихонько поскуливая. Мы сразу поняли эту неизъяснимую отраду, это сердечное томленье, теснившее младую грудь, и ожидание… кого-нибудь! Нам еще этого не хватало. Мы ее предупредили: Дуня! Не забывай, ты – девушка из порядочной семьи, Дуня. И даже впихнули насильно ей в пасть таблетку от мечтательности.

Но Дуню это не остановило. «Докучны стали ей и звуки ласковых речей, и взор заботливой прислуги. В уныние погружена…» Простите, Александр Сергеич, но лучше кто же скажет, кто же скажет лучше-то?! Словом, загуляла наша девица. И потерялась. Мы кинулись искать. Далеко ведь уйти не могла, лапки короткие, города не знает. Потом, она все-таки боялась далеко отходить от дома. Даня, сын мой, даже сказал, что Дуня точно никуда от нас не сбежит, она же понимает, какую карьеру сделала! Опросили всех соседей, оббегали весь квартал. Украсть не могли – кому она нужна кроме нас. А там кто знает. Соседские бульдоги через забор комплименты ей делали, серенады пели. Может, увели? Гусар какой-нибудь залетный. Неужели увел?! А эта наша дура! Блаженство томное зовет. И эту, как ее… негу жизни узнает. Узнает, а нам потом щеняток пристраивать. Короче, пропала. Вечером ее привел кот с маминого двора. Кот по имени Зять, которого мама кормит и лечит. Не знаю, как они, Дуня с котом, договорились. Но пришли вместе. Тащились цугом. Он решительно перся впереди с недовольной мордой, она виновато трусила – за ним. Он вошел во двор, постоял, осмотрелся по-хозяйски, поглядел на нас вопросительно и зло, пока мы не предложили ему на чай. Взял печенкой, ушел, сплюнув и покачивая головой.

Дуня виновато отворачивалась, боялась смотреть в глаза.

Через две недели мы поняли, что Дуня беременна. Расцвела, едой перебирает, на нас покрикивает, что творожку бы ей и рыбки без косточек. И мы несем. Что уж тут. Чай, не звери. Люди.

Наконец Дуня виновато принесла в подоле – родила троих щеняток. Муж мой Кузьмич зовет их по-одесски Семачки. Дуня маленькая, а щенки совсем крохотные, черные, гладенькие, точно как семечки. Ну конечно, чуть больше, как новорожденные котята.

– Так! – деловито роется в Сети муж Кузьмич, забивает в поисковик: «Чем кормить кормящую…» – поисковик сразу выдает результат: – «Кормящую… – читает Кузьмич, – с-суку?» Суку? – И потрясенно оборачиваясь ко мне, говорит жарко и безапелляционно: – Дунечка – не сука.

– А кто? – ехидно интересуюсь я.

– Нннууу… Она… Она… – сникает. – А что, другого названия для нашей Дуни нету? То есть если я ее повезу к ветеринару, то он, заполняя все графы карточки, напишет: «Дуня метис сука черная»?!

– Так мы же возили ее к ветеринару, как только нашли, еще безымянную! – вспоминаю я. – Что там написано в Дунином паспорте, где отмечены прививки?

Мы наперегонки бежим к шкафу, где лежат документы наших собак. Муж достает паспорт, я заглядываю из-под его локтя.

Оба мы видим, что паспорт подписан так: фамилия хозяина, на месте имени – пустое место, порода «метис» цвет «черный», а в графе «пол» написано «кобель» В этот момент в дверях кухни появляется Дуня. Мы смотрим на нее растерянно, а она – ласково, но твердо, внимательно, не отводя взгляда, мол, кобель или сука, а покушать бы надо, мне детей кормить.

Через пять месяцев Дунины Семачки подросли, потолстели. Два мальчика и чудная нежная девочка. Эти трое, размером примерно как большие толстые жуки, уже солидно и грозно лают на чужих, совершенно не понимая, чего это народ не боится, а ржет. Один, черный, с желтой мордочкой, даже наклоняет голову и делает вот так: клькльклькль! Курлыкает. Как ни подойдешь, курлыкает. Спрашиваю ветеринара, а что это с ним. Доктор Малиношевский спокойно:

– Это он рычит.

– Это вот «кульльлькльль» называется «рычит»?

– Ну, – пожимает плечами доктор Малиношевский, – какая собака, такое и р-р-рычанье.

Ужас, какой грозный пес! Хотя грозный он спереди, а сзади – смех один, куцый хвостик и белые трусики. А единственная девочка – кроткая, застенчивая, тихая и очень милая. Ее возьмешь на руки, она прижимается к моей шее, а сзади у нее моторчик – хвостик мотается туда-сюда, как пропеллер. Пес в белых трусиках, который «кльклькль», очень обстоятельный парень: днем укладывается спать в еду. То есть вот все поели, а он старательно доедает, доедае… доеда… дое… до… Приходишь убрать миску, а оно в каше свернулось и спит. И ведь какой предусмотрительный: и охраняет, и спит.