Чтение онлайн

Сначала Дуня света белого не видела – возилась со щенятами: кормила, ела, кормила, ела. Выкормила на свою голову. Такие толстые, что лапы не помещаются под кузовом, а торчат в стороны. Поэтому щенятки, хоть и тявкают, но пока еще ходят плохо. А Дуня уже принялась выходить в свет. Станет напротив соседского двора и стоит, вроде а я просто погулять вышла. Мы-то понимаем почему. Щенята-мальчишки – копия соседского Барсика. Барсик – жуткий хулиган, повеса, крикливая и скандальная помесь болонки с неболонкой. Дуня стоит, ножкой игриво водит вперед-назад, косит глазом в соседний двор, а Барсик даже не смотрит в ее сторону, сосредоточенно играет с растерзанным теннисным мячиком. И ничего его более не интересует.

– А я тебе говорила?! – сурово выговариваю Дуне.

Дуня, опустив голову, бежит в расстроенных чувствах падать в кружевные подушки, рыдать от несовершенства мира и от быстротечности любви.

У Дуниного сыночка, песика Клёки, две новости. Первая – у него на голове вдруг появились гигантские уши, они не висят, не мешают смотреть, как раньше, не укладываются по бокам на проборчик, они дерзко торчат вверх. Клёка думает, что у него бравый вид, выпячивает грудь и кльклькает еще активней. Когда ветер – сложно: уши парусят, малыша сносит. Раньше Клёка был похож на плотную сосиску с короткими лапками. Теперь он похож на плотную сосиску с короткими лапками и с большими ушами. Клькльклькает он по-прежнему, почему и получил такое имя. Из-за коротких лап Клёка не ходок. Так, побродить по двору, поиграть, но бегать – ну уж нет, увольте. Мы называем его Клёка-марафонец.

А вторая новость – вчера Клёка ходил в гости. К доктору М. Знакомиться и готовиться к прививке. Произвел хорошее впечатление. Был деликатен, задирал голову, любовался картинами, стеснялся – коготки цокали по полу. Не очень возражал, когда доктор знакомился с ним еще ближе и совсем близко, заглядывая Клёке в пасть и приминая его шелковое теплое пузичко. На прощание Клёка угостился куском печенья и побежал хвастаться перед другими собаками, что он ехал в машине в гости и ему даже немного дали порулить. (Клёка не доложил, что от страха он напустил лужицу, ну и мы молчим).

Теперь собачка Семачка ходит сама не своя. Чем я хуже, думает она, Клёку позвали, а меня нет. Наверное, причины в гендерной политике доктора М.

Мир так тих, сопит в дырочку, слюнку пускает во сне. Сижу в своей старой пижаме, держу в одной руке листок с пожеланиями, в другой фонарик, пялюсь в небо и уже совсем не соображаю, где небо, где земля. Звезды опустились низко-низко, рассыпались по моей крыше, по деревьям и траве, плавают среди наших деревьев и роз, хозяйничают в кустах смородины и крыжовника, уселись на перила плетеных моих кресел.

Сижу тут, нелепейшее создание божье, обняв колени, и вот-вот до чего-то серьезного должна додуматься. Вот-вот, вот-вот. Что-то играет в душе и дрожит, но в голову приходит только «спасибо» непонятно кому и за что. Вот же убогая, думает моя кошка. Она-то все уже осознала и поняла. Свернулась в теплый калачик, тарахтит и жмурится на плывущую лодочкой Луну. Луна корчит рожи, Лунный Заяц, в существовании которого я уверена с детства, глядит на нас в бинокль, пританцовывает и дразнится.

А я сижу тут одна, посреди красоты, то ли человеческая женщина, то ли чья-то выдумка, и некого потрогать за плечо – смотри!

Вооон двор деды Витё. Это его у нас зовут так: деда Витё. И оттуда какие-то звуки: бум-ца-ца! бум-ца-ца!

Ага! Знаю, что это за звуки. Это значит, что деда Витё уже собрал весь свой виноград, сложил в плетеные корзины и вот-вот начнет работать у него давильня и пресс.

У деды Витё в друзьях собачка Жанночка и кошка Рибонька. Еще он дружит с виноградной улиткой. Потому что, как говорит деда Витё, эта виноградная улитка – разумное существо, она может помнить события четырех дней.

А если мы встречаемся с ней, говорит деда Витё, каждый день, так она меня и не забывает, трогательная такая, подвижная, с шелковым пузиком. А зову я ее Роза, улыбается ласково деда Витё.

И называет он Жанночку, Рибоньку и Розу – мои пернатые друзья. А в недругах у него – скворцы. Один из них все время смеется над дедой Витё.

– Слышишь? Слышишь? Опять издевается. Я его узнаю. Эти скворцы, они же, если рядом живут с человеком, – деда Витё кладет натруженную свою руку себе на грудь, мол, он человек, рядом с которым живут скворцы, – то они и разговаривать учатся, не то что смеяться.

Действительно, мне кажется, что я слышу звуки, похожие на заливистый смех. Он, этот хохот, взмывает вверх, выше и выше, громче и громче. Заканчивается визгливой фиоритурой и замолкает: ааааа-ахахахааааа-ах!

– Уууу! Бандиты! – грозит деда Витё в небо кулаком.

Август у нас такой солнечный, благословенный, щедрый, душистый. Деда Витё бреется, надевает старое, но чистое, выглаженное, принимается срезать виноградные гроздья, в корзину складывать бережно. А тут они! На винограднике уселись и наперегонки склевывают ягоды. Любят скворцы виноград. Деда сердится, рукой отмахивается, не успевает лестницу переставлять. Скворцы сообразительные, хитрые, как только он спускается на землю, чтобы переставить стремянку, подымают такой гвалт, такой галдеж, как будто призывают своих: давай-давай! Быстрей! Налетай! И налетают. Особенно молодые, вообще ручные, деда не боятся. Если деда Витё и скворчонок натыкаются на одну и ту же гроздь, скворец клюет деда в пальцы, мол, не трожь, это мое. И голову боком поворачивает, уставившись в деда лукавым сверкающим черничным глазом, мол, ты че, дед, разошелся, мы ж свои. Не жмись! Нам же улетать скоро, силы нужны, глюкоза. Деда Витё сердится, ругается, хлопает в ладоши, а потом как-то исхитряется и хватает одного скворца за лапку. Агааа! Попался! Скворец так возмущен: ничего не ага! И ничего не попался! И как заорет. Другие тут же налетают выручать сородича. А кто-то из них абсолютно по-человечески сверху на самой высокой ветке алычи хохочет с визгливой фиоритурой: ааааа-ахахахааааа-ах!

Словом, деда и скворцы дерутся на равных. А чего они без спросу? – жалуется деда Витё. А чего ж он жмотится? – протестуют скворцы. И деда Витё ходит с забинтованными или заклеенными пластырем пальцами, а скворцы смеются:

– Ааааа-ахахахааааа-ах!

Вино из этого прогретого солнцем фиолетового с сединой винограда мы пробовали в Новый год. В нем весенняя легкая сладость зарождающегося сока в юной лозе, тепло зреющего лета, плывущий хорошо видимый воздух знойного дня, настоянный аромат теплой осени, причудливый птичий смех, тяжелый и радостный труд деда Витё и эта вот история: как человек ссорится со скворцами.

Деда Витё такой шутник и путаник. Такой изобретательный рассказчик, такой наивный и честный трудяга.

После перестройки во двор к деду вдруг потянулся ручеек гостей-эмигрантов, жителей Израиля, США, Канады. Как выяснилось, они все то ли когда-то жили в этом дворе, то ли были родственниками тех, кто там жил. И все интересовались одним и тем же, где тут росла груша. Ну не так чтобы сразу, а сначала по пустякам: мол, как вы тут живете, в этой дыре? А кто еще приезжал сюда из тех, кто в этом дворе жил? А Либерманы приезжали? Ничего не спрашивали? А Козубчики приезжали? Ничем не интересовались? И потом уже конкретно про грушу. Груша та давно высохла, ее спилили. И хитрый деда Витё показывал всем разные места. Одним говорил, точнехонько отут'o она стояла. Другим – отут. И точно знал, что утром проснется, а в огороде уже вскопано. Так по ночам эмигранты несколько лет подряд весной и осенью вскапывали деду Витё сад. Правда, очень глубоко вскапывали, но ничего, дед как раз новые деревья посадил в эти ямы тогда.

– А что они искали, деда Витё? – спрашиваем мы, сидя во дворе под естественным навесом из винограда.

– Золото, наверное, что до войны закопали.

– А ты почему его не ищешь?

– Да знаю я, где оно лежит. Я ж ту старую грушу сам спиливал и корни выкорчевывал.

– Так что ж ты его не достанешь?!

– А мне зачем? То ж не мое. Нехай оно достанется тому, кто его закапывал. Он точно знает, где груша росла.

– Деда! Ты сдурел? Покажи, где клад, деда!

– А ты копай, – дед хитро прищуривается. – Давно у меня гостей не было из-за границы, а копать уже пора.