Чтение онлайн

– Да ну… – отмахиваемся мы, – ты, где клад лежит, покажи.

– А зачем? Разве дело в кладе? Дело в мечте. Ну выкопаешь ты клад, ну пропьешь или проешь. Или доски купишь, или автобус. И все. Мечты больше нет. А сейчас, – деда приосанился, – я в хранителях состою. Я хранитель чьей-то мечты. Может, я вообще в этот мир как раз для этого и пришел. А клад – вот! – Деда Витё ласково ведет рукой по виноградной лозе, гладит, как девушку все равно. – Вот это и есть сокровище. – Тут деда Витё вдруг напрягается, хмурится, суровеет и мотает кому-то поцарапанным кулаком. – Только эти скворцы! Я вам дам! Вы у меня получите!

Откуда-то сверху раздается прощальный смех. Дед грустнеет. Скворцы улетают. Уносят с собой время. Кого-то лишают его навсегда. Деда печален. Скоро зима. Еще одна счастливая осень уходит.

Ну ничего-ничего. Деда Витё знает, чем ему заняться зимой. Во-первых, разберет удочки, будет ходить на зимнюю рыбалку.

И еще – барабан.

Тут целая история. Деда Витё детдомовский вообще-то. И родился он далеко, на Забайкалье. Это мы его называем деда Витё, привыкли так, а на самом деле он – Виктор Фролович. Отец его, деду неизвестный, был Фрол. И жили они семьей среди бурятов. Деда Витё наш был младший в семье. И очень любил музыку. Но когда родители покинули этот мир, его и его брата-погодка отдали в детский дом. Так что музыке учиться не было никакой возможности в то послевоенное время в Бурятии. И когда деда Витё каким-то ветром был занесен сюда к нам, на запад, встретил очаровательную Елизавету, женился на ней сразу и устроился работать на ликеро-водочный завод, ко всем приятным поворотам жизни еще появилась возможность заниматься музыкой. Директор завода, отставник, любитель военных маршей, как раз организовывал духовой оркестр.

Деда Витё сразу побежал на прослушивание. Трубу ему не дали – легкие были слабые, зато дали барабан. И по вечерам после смены на завод приходили учителя музыки: Борис Петрович – по трубе и Трохим Иванович – по ударным.

После смены, конечно, учиться было тяжело. И не только потому, что усталость. Ну завод же специальный, ликеро-водочный, хочешь не хочешь, а все равно к концу смены – увы. А когда деда Витё бывал в состоянии «увы», он начинал тосковать по родине, Забайкалью, по омулю и песням про дикие степи. Он просил Трохима научить его играть на барабане «По диким степям Забайкалья» или хотя бы «Славное море, священный Байкал» и допевал, для убедительности дирижируя перед носом учителя: «Эй, Баргузиииин, пошевеливай ва-ал…» Но Трохим был тверд и неумолим: никаких баргузинов, пока не выучим «Прощание славянки». Деда энергично шваркал тарелками и колотил.

Шварх! Пауза. Бум-Бум. Бум-бум-бум!

С легкой руки Трохима деда Витё на заводе стали звать Баргузин. Кого выбирать в профсоюз? Баргузина! – кричат рабочие. Он справедливый. Кто лучший по показателям? Баргузин. Кто всех перепьет и потом сможет десять раз присесть на левой ноге и без запинки сказать слово «Гиб-рал-тар»? Баргузин!

Когда дед не поспевал шагать со своим тяжеленным барабаном за оркестром, ему кричали:

– Эй, Баргузин, пошевеливай вал!

И дед с удовольствием пошевеливал.

И какое удивление и разочарование испытали друзья деда и, главное, оркестранты, когда дед объяснил, что баргузин – это всего-навсего ветер. А-а-а, отвечали ему друзья, а мы думали, это национальность такая, типа грузин – баргузин.

Хотя деда Витё страшно гордился этим вот именем.

Но такое счастье длилось недолго. Денег у завода было мало, демонстрации отменили, репетировать оркестру было некогда, особенно после смены, да и выступать тоже негде. Оркестр распустили, инструменты распродали. И деда Витё страшно скучал по своему барабану, и часто ему снилось, что он идет в оркестре сразу за знаменами страны и завода и шваркает и бумкает под марш «Прощание славянки».

И вот на семидесятилетие внуки пошутили и подарили деду барабан. Думали, ай, будет стоять где-нибудь как сувенир, потом все равно дед продаст, он был большой махинатор по части продаж. Но деда вдруг так обрадовался, озаботился, отремонтировал старый гараж и вот оттуда по вечерам или зимними короткими днями было слышно шварканье и бумканье.

– Музицирует Баргузин, – кивая на плотно закрытый изнутри гараж, говорила жена его Елизавета Игнатьевна. Она единственная из всех слушателей могла определить по стуку, что именно исполняет Баргузин.

– «По диким степям Забайкалья» играет, – говорит она.

И правда, из гаража сперва раздавалось: бум-цык-цык, бум-цык-цык.

А потом надтреснутый знакомый голос начинал:

– «По диким степям Забайкалья, где золото роют в горах, бродяга, судьбу проклиная, тащился с сумой на плечах…»

В домике на самом краю нашего квартала горит свет. И будет гореть всю ночь. Внуки ушедшей в другой мир Поликарповны таким образом «доказывают», что они там живут и больше им жить негде. Бедная Поликарповна беспечно не оформила государственное жилье на себя, то есть не приватизировала, и теперь на этот приземистый домик охотятся желающие. А внуки Поликарповны делают вид, что там живут. Так, на Новый год они поставили там елку, зажгли ее. Елка светилась и назойливо сияла аж до марта. А сейчас ребят вообще нет в городе, они улетели куда-то отдыхать, но окошки у Поликарповны светятся. И кто-то из родственников, сочувствующий внукам Поликарповны, каждый день ставит на окошко букет со свежесрезанными цветами.

Мы смеемся, потому что в мэрии прекрасно все знают и делают вид, что верят. Особенно веселит всех этот букет с цветами. Люди наши шутят, что домик ждет профессора Плейшнера, чтобы сыграть с ним злую шутку.

Вот бы Поликарповна посмеялась.

В молодости, по ее словам, она служила костюмершей то ли в каком-то Доме культуры, то ли даже в театре. Как ее имя? Никто не помнит. И я не помню. Поликарповна да Поликарповна!

Рассказывала…

– Вот у стране нашей как: не то чтобы было уж совсем все плохо, а кое-что было даже очень хорошо. Во-первых, мы были молодые. А потом у нас же ж было чем гордиться. Лучшая космонавтика у нас была? Былааа. От я лично очень гордилася космонавтикой нашей. Это ж была какая у нас космонааавтика! Гагарин. Титов. Терешкова Валентина. Опять же тяжелая же ж промышленность была. Тоже гордилася я нашей тяжелой промышленностью. А какая у нас была гонка воружений?! А? Спрашую я тебя, а? Огромная была гонка! Опять я гордилася. Потом… этот… а! «Артек» еще был у нас. Там пионэры собиралися з разных стран, и эта туда приехала, как ее, така рэвольюционэрка амерыканьска приезжала, непричесана вся – Дэвис. Анжелика. Шо, Анжела?.. Ну Анжела! Дэвис. З Америки. А у той Америки гонка воружений поменьше была, потихше, то они не вспевали за нашими семимильными шагами. Та й сильно боялися нас. Дааа…

А какие у нас были мужчины красивые. В костюмах – пинжак, брюки – при галстуках. Запонки. Как махнет рукой, как сверкнет запонкой, звездочки как прыснут уво все стороны, аж сердце захолонет. Весеооолые! Пели в мужском ансамбле: «Каа-за-ки! Каа-за-ки! Едуть, едуть па Берлину наши ка-за-ки!» Не, ну некоторые есть еще. Есть. Видела от недавно. Иван Матвеич с собеса есть, потом… а! Филипп Семенович тоже есть, ходит с палочкой и собачка у ево крикливая. Есть еще. И почти такие же. Поувяли трошки, но весеоолые. А костюмы те же – пинжак, брюки.

А певцы?! Какие у нас были певцы. Кобзон! Иосиф. Помнишь, как он пел? Баммм! Баммм! Очень представительный. В костюме – пинжак, брюки. Потом этот, как ево… ну, Кобзон первый, потом… еще этот… забыла, кто второй… Тоже в костюме. Так, шо ж я забыла. Не мешай! Значить, первый – Кобзооон, а потом… Ну ладно. А сейчас хто? Киркоров да Киркоров. Ну Кобзон еще. Только редко чо-то…

А эти сериалы… Я уже и не знаю, где хто от кого беременный, позапутывали, а тот, от кого все беременные, он же во всех сериалах, шмыгает туда-сюда! А-ха-ха! Не уследишь за им, я уже и сама скоро буду от ево беременная. А-ха-ха-ха!

И что, от смари – я ж так и знала, этого мерзавца, таво, в костюме – пинжак в елочку, брюки, – ну таво, точно прикончат в десятой серии. Почему-почему… Так он вже в первой серии ходил из дохлым лицом. И так торопился слова свои говорить, ничо не понятно – тыр-тыр-тыр! – так спешил, так спешил. И я сразу сказала: не жилец. И точно!

Я думала, шо то собака. Как выставлю капцы свои пид хатою на пороге старые, шо я на клумбах в их порпаюся, так хтось й утаскивает за баню. И всегда левый. Дед мой сдурел на старости, каже – кумунисты, наверно, шо левый к'aпец крадут. У их все левое. Они любят левое. А я думаю, чем ту политику, лучче я ночью подежурю ув окно. Сморю, а к'aпец мой нибы сам идэ. А я така: а ну? а ну? а ну? Пригляделася, а то знаешь, шо було? Ласка. Ага. Надела на себя мой к'aпец, та й побежала за баню. А я за нэю, смарю – она з цим капцем граеться – то нападае на ево, то пэрэвэртае! От какая?