Чтение онлайн

Марьяна махнула рукой.

— Где наша не пропадала. Я такими, как Влад, на завтрак закусываю.

— Точно? — спросила Соня, на что Марьяна пробурчала:

— Хотя таким, как он, поперхнуться можно. Настолько он неперевариваемый!

Девушки улыбнулись на прощание друг другу, и Соня вышла из кабинета.

Когда Соня открыла дверь ключом, который Роман ей оставил утром, в квартире стояла тишина. Хотя утром, когда она уходила с визитом к Марьяне, стены лофта буквально трещали от храпа Димы.

Диван был пуст, одеяло валялось на полу, рядом несколько пустых бутылок воды, которые Соня предусмотрительно оставила на журнальном столике.

«Где же Дима?» думала Соня, разуваясь, и услышала звук открываемой двери ванной.

Когда Дима вышел в коридор с полотенцем вокруг бедер, с мокрыми волосами и блестящим от воды торсом, дыхание Сони перехватило. От одного взгляда на мощную фигуру любимого, Соня мигом забыла все, что видела сегодня, или слышал, а могла только стоять у двери, с босоножками в руках, и не сводить взгляда с Димы, который тоже смотрел на нее горящими глазами.

— Ди-и-им…

— Где ты была, что делала, и почему не предупредила, мы выясним потом, — хриплым голосом проговорил Дима, приближаясь к Соне. Босоножки со стуком упали на пол, когда Дима сдернул с бедер полотенце и отбросил на пол. Лоно сладко заныло при виде возбужденного члена Димы, торчащего вверх. — А сейчас у меня жуткое похмелье, и я знаю прекрасный способ его снять.

С этими словами Дима набросился на Соню со всей страстью и похотью, что успела накопиться с последнего момента близости.

Это были несколько часов алчного безумия и желания.

Дима взял Соню у двери. Он просто сдернул вниз ее трусики и заставил упереться руками о косяк и вдолбился в нее сзади, вгоняя член во всю длину. После того, как первый голод был утолен, Дима брал Соню у стола, подняв одну ее ногу и уперев в столешницу, раскрывая влажный дрожащий вход для своих пальцев и стоящего члена. Потом было совместное принятие душа, во время которого Дима слизывал с Сони ее соки, прижимаясь горячими губами к ее пульсирующему клитору, и после того, как Соню накрыл яркий оргазм, он надавил на ее плечи, сжал в кулаке платиновые волосы и вогнал ей в рот свой член. Затем Дима устроил ей дикую скачку, уложив боком на кровать, выгибая ее зад, и вдалбливался в горящее и истекающее лоно резко и быстро, пока Соня срывала голос от стонов наслаждения и теряла рассудок от того количества оргазмов, которые пронизывали ее тело.

Спустя несколько часов Соня, покрытая засосами, царапинами от щетины, красными отметинами и даже синяками, с охрипшим голосом, с опухшими губами и с саднящим лоном, смогла лишь слабо простонать:

— Я так тебя люблю, Ди-и-им…

И после того, как услышала в ответ уверенное:

— Я тоже тебя люблю, барбариска, — Соня провалилась в глубокий, крепкий сон, прижатая сильными руками к горячему телу любимого.

— Софь, а может не надо?

— Надо, Сережа, надо.

— Ну, он же исправится…

— А я очень сомневаюсь. Не вижу я в нем желания учиться.

— Но…

— Сережа, так будет лучше для него. Это медицинские показатели, а не моя прихоть.

— …

— И нечего смотреть на меня таким подозрительным взглядом!

— Да я так, просто… Жалко его… Как он потом, без…

— Сережа, кастрация — это быстрая операция, проводят ее под местным наркозом.

— Т-с-с-с, он может вас услышать!

— Ладно, ладно, — шепотом. — Потом он, конечно, будет полнеть, но нам придется гонять его, чтоб не лежал на диване пузом кверху.

— Вот тогда сами ему и скажите об этом. Посмотрю я на него, когда он услышит, что вы задумали!

— Вот и скажу. Ну, поплачет денек, да перестанет.

Дима открыл дверь кухни, уставился на Серегу и Соню, которые сидели за столом, склонившись друг к другу. Увидев его на пороге, оба партизана умолкли, выпрямились и смотрели на него круглыми невинными глазами. Дима подозрительно прищурился, глянул на Серегу, потом на Соню. Закрыл за собой дверь кухни и спросил тихим голосом:

— И кого это вы собираетесь кастрировать и почему об этом никто не должен знать?

Соня не выдержала и прыснула от смеха. К ней присоединился Сергей, и кухню заполнил смех этих двух проказников.

Дима подошел к столу, склонился к Соне и запечатлел поцелуй у нее на щеке. Не будь тут Сереги, он бы опустил голову еще ниже, и впился губами в открытую тонкую шею, чтобы слизать сладость нежной кожи своей невесты… Но, Серега был тут, а они с Соней договорились, что Дима будет держать себя в руках в присутствии сына. Хотя это было тяжело, когда она сидит перед ним в розовой рубашке и бежевых джинсах, с волосами, завитыми в пепельные кудри, вся такая воздушная, мягкая, сладкая…

Дима взял себя в руки и отошел от Сони, хотя и по ее прерывистому дыханию понял, что она также жаждет его ласк, как и он сам. Подошел к сыну и похлопал его по плечу. Дима и тут старался не переборщить с ласками, хотя как он привык трепать светлые волосы сына, постриженные теперь в модную стрижку. Сергей был уже взрослый парень, и буквально месяц назад они отпраздновали его четырнадцатилетние, совместив оба праздника — день рождение сына и новоселье в квартире, которую Дима, Соня и Серега, после недельных совместных поисков, купили в столице.

Теперь они жили втроем. Сергей уже окончательно привык к тому, что Соня теперь член их семьи. И даже иногда, в мелких шуточных спорах, эти двое взяли в привычку брать одну позицию и вставать на сторону друг друга. А Дима, ворча, что все вокруг предатели, получал снисходительный взгляд от сына и его поддержку, а потом, ночью, за закрытыми дверьми спальни, Соня ласками, поцелуями и прикосновениями восстанавливала пошатнувшуюся веру Димы в себя… И только ради их сладкой прелюдии, в которой Дима играл раненного ворчуна, а Соня — роль залечивающей раны медсестры, Дима спускал этим двоим то, что они прямо под его боком создали нерушимый союз.

— Пап, Софь говорит, что Марса надо кастрировать! — выдал Сергей и Дима увидел чисто мужскую солидарность в округлившихся глазах сына.

— Да он мне все туфли сжевал! Мне скоро на улицу не в чем будет выйти!

— Так прячьте обувь в шкаф, или положите их на полки повыше, — невозмутимо предложил Сергей Соне. На что она тут же вспыхнула.

— Ага! Давайте теперь в нашем доме обувь будет лежать выше головы.

— А что тут такого? Вон, у баб Веры вся зимняя одежда и обувь на антресолях лежит.