Чтение онлайн

Отдельный разговор – одно мое воспоминание. Боря тогда помог мне перевезти мой скудный скарб из музейного общежития. Боря – красавец, усач, подавал большие надежды в физике. Только переманили его в столицу вроде бы. Открытки от него приходили, пока он не женился – жена, видимо, запретила ему писать мне. Все фотографии от него у меня хранятся в коробочке: вот он с обезьянкой в Евпатории, вот в Москве на Красной площади. Молодой, здоровый еще. Узнала недавно, что нет его больше. Ну нет и нет.

Помню, как зашла я первый раз в свои владения, такое радостное чувство охватило меня, до дрожи. Я даже станцевала, притопывая каблучками по деревянному полу. Из двух окошек моего нового пристанища был виден палисадник и большой развесистый клен в нем, вдалеке остановка автобуса, а за ней пустырь. Сейчас, конечно, все по-другому. Вместо пустыря высотки.

Когда меня не станет, наш дом снесут ко всем чертям. А пока я здесь – не смеют, я ветеран ВО и труда, как-никак.

В комнате моей был один стул и железная кровать без матраса. До меня здесь жила какая-то старуха. Вроде бы умерла она в 89 лет, мне год остался до этого срока. А тогда мне казалось, что столько не живут, что нет никаких чувств и никакой радости в такой рухляди, поэтому она и ушла на покой. Родственники тут же растащили ее вещи, что-то она еще до того сама раздала соседям. Мне остались облезлые куски обоев вперемешку с газетами на стенах, с темными пятнами на местах когда-то висевших здесь картин. А картин у нее, видимо, было много, в больших рамах и в маленьких, в округлых и квадратных – их контуры читались по засиженным мухами точкам. У кровати этих точек было больше – скорее всего, долго болела. Что это были за картины – портреты ее родственников или ее собственные работы – неизвестно. Я могла расспросить соседей, да не стала, незачем мне тогда было.

В нашем краеведческом музее я проработала больше 50 лет, а все как один день – календарь только переворачивала, события тяжелые не копила и в себе не держала, с легкостью избавлялась от ненужного. А вот настоящая жизнь у меня в детстве была, я все хорошо помню, только поделиться не с кем, с голубями разве что.

Мы с Лидочкой воспитанницы детского дома № 8, обе были в детском совете нашего детдома. Лидочка была постарше немного, поэтому определили нас в разные группы. Мы потом ласково его называли между собой «наш домик». Бывало, сядем пить чай и листаем страницы прошлого. Затерлись до дыр воспоминания и открытки от наших друзей и одногруппников, которых разбросало по просторам страны.

Сижу я сейчас на стуле. Да, на том же, что достался мне от незнакомой старухи. Деревянный стул с кожаным сиденьем – сегодня вряд ли такой найдешь. Сижу у стены и смотрю на противоположную, как тогда смотрела на нее первый раз. И вот что странно. На тех же самых местах на обветшалых обоях висят мои портреты, подаренные мне картины и календари.

Как будто жизнь не кончается. Наша общая жизнь – с кем-то на двоих.

Выпал черно-белый снег. Точный состав его, не выходя на улицу, было определить трудно. Мириам поморщилась, показала язык в окно, как бы подчеркивая, что не очень-то и хотелось выходить из дома, и демонстративно с презрением отвернула голову, прошла по комнате, прихрамывая, наступая на отекшую ногу. Все ребята уехали на экскурсию. Коллектив соседнего ресторана взял шефство над ребятами по выходным – причем не только кормил вкусными обедами и устраивал мастер-классы на лучшего поваренка детского дома, но еще и каждый сотрудник проводил с ребятами время по очереди. Сегодня за главного был Женя-водитель, и в программе значился выезд, посвященный родному городу, была предварительная договоренность с волшебной милой Эллочкой – экскурсоводом одного из краеведческих музеев – о культпоходе по городу.

Эллочка была девушкой приятной и не очень красивой. Последнее качество особенно привлекало в ней Мириам. С некоторых пор она стала завидовать любой мало-мальски симпатичной девочке, любой приятной и оформившейся девушке и тем более красивой и ухоженной женщине. Мириам находила в этом блеске что-то издевательское по отношению к ней, она подозревала, что это было не что иное, как нарочно исковерканная черная суть, распиханная по этим девицам и сверкающая заносчивостью, если вдруг проступала наружу. А привлекательная внешность была не более чем оберткой, фантиком от конфеты.

Еще недавно ее совсем не волновали кудряшки, которые она теперь усердно расчесывала по утрам, пытаясь расправить их природную закольцованность; она не рассматривала себя после душа с особой гипнотизирующей придирчивостью; она не пыталась лишний раз просунуть руку через неподдающуюся упругую резинку хлопчатобумажных трусиков, чтобы почувствовать мягкость и воздушность пшеничных волосков mons pubis [1] ; она не каталась летом на велосипеде часами под бит своего еще не взрослого, но очень желающего им стать сердца, привставая над кожаным треугольным сиденьем, и с щенячьим восторгом от сладкого бурления внизу живота медленно садилась на него; а зимой не елозила попой по санкам, пытаясь пристроить маленькую зародившуюся взволнованность и угомонить ее; она не понимала, почему окружающие находят прелесть в рассвете или закате, которые ей были уже просто не интересны; и она тогда еще не испытывала такой пугающей ненависти к себе и одиночества, как это было сейчас.

День вкатился в темноту, во всем здании включили свет. По коридорам забегали мальчишки. Окружающий мир приобрел привычные очертания, с этим шумом пришел, как это ни странно, покой в душу Мириам, для нее сиротство на мгновение стало блаженством. Потом был ужин, разговоры, теплое молоко с пряниками, хихиканье и покатушки. Мириам все разузнала от своей лучшей подруги Ядвиги о поездке по городу, интересной экскурсии, знакомству в творческой мастерской с художниками – и еще узнала о том, что один из этих художников приедет с Эллочкой к ним на мастер-класс и беседу за обедом. Подруга считала, что он за Эллочкой ухлестывает, поэтому и согласился.

Ядвига была девочка десяти лет, въедливая и рациональная. У нее была бабушка, она давно не приезжала и не звонила. Ядвига объясняла это наводнением в бабушкином поселке в горах, и никакие доводы, приводимые Мириам, как, например, «так ведь уже зима» или «твоя бабушка вроде в городе жила», не действовали, скорее, наоборот, Ядвига нашла и использовала всю доказательную базу: отыскала поселок в горах, который все время то накрывает оползнями, то заваливает камнепадом, а потом заливает, и почти ежедневно писала заметки в тетрадке о новом дне своей несчастной труженицы-бабушки, которая занята написанием жалоб в МЧС, писем в газеты о бедственном положении своей деревни и прочим. Ядвига по утрам перед уроками смотрела последние новости в надежде увидеть свою бабушку хоть на телеэкране. Что же касается Мириам, то придумывай все, что хочешь, сочиняй, вырисовывай, твори этих родителей сколько душе угодно – вся палитра перед тобой, выбирай на вкус, – ничегошеньки не было известно, она не знала даже свои настоящие имя и фамилию и точную дату появления на свет.

День рождения придумали ей в приюте, еще в Ингушетии, когда маленькая потерявшаяся девочка оказалась там. Вполне себе обычный день – 22 ноября, ничем не примечательный для Мириам, полуторалетней девочки, но в этот день по телевизору глава Ингушетии сообщил, что в числе основных мероприятий в Центральной мечети Назрани состоится большое празднование Мавлида, а во всех мечетях республики будут читать проповеди о значимости священного месяца раби аль-авваль и о жизни любимого пророка Мухаммеда (да благословит его Аллах и приветствует).

Девочка отозвалась на два совершенно разных имени – Маржан и Ама, тогда общим собранием из заведующей, нянечки и проходившей мимо поварихи решено было дать красивое и заграничное имя Мириам, отчество, что было самым естественным, – Мухаммедовна, а фамилию – Мухаммедова. Так порешили и разошлись.

С родителями девочки была связана одна очень неприятная и криминальная история, о чем ни заведующая, ни тем более Мириам ничего знать не могли. Детей из этого детского дома обычно забирали и воспитывали родственники, у Мириам не было никого, и при расформировании учреждения ее отправили в Сыктывкар. Потом география ее перемещений была столь обширна, что названия городов она намеренно не запоминала, а просто называла место нахождения поселком. «Пойдем в поселок», «Была ли ты в поселке?» и т. д. Она не знала, почему ей приходилось все время переезжать, и даже не задавалась этим вопросом. Надо так надо. В душе Мириам были тонкие механизмы, как у маленькой заводной балерины, спрятанной в коробочку, но желающих в них разобраться и услышать редкую мелодию было немного. Пожалуй, здесь, в этом поселке под названием Нижний Новгород, она наконец встретила людей, которым смогла чуть-чуть довериться, раскрыть ворота мира чувств, хотя и постоянно придерживая дверь, а за дверью – свои тайные мысли и недетские знания. Ядвига и Эллочка вошли в ее жизнь вслед за легким ласковым стуком. И теперь кроме рисования, которому она отдавалась всецело в любую свободную минутку, у Мириам появились друзья.