Чтение онлайн

Мастер-класса и встречи с художником Мириам ждала. Она не знала ни его имени, ни фамилии, но была совершенно уверена в его необычном происхождении и великом таланте. Она садилась за компьютер в библиотеке и искала имена ныне живущих в ее поселке мастеров. Она готовилась к первой в своей небольшой еще жизни встрече с художником.

Ночь Мириам провела почти без сна, все время смотрела в потолок, находила трещину и вела свой взгляд по этой линии медленно, не спеша – потом левая, а затем правая стороны уже расширялись самостоятельно, образовывая над ее головой большое темное пятно, притягивающее к себе своей неизвестностью и одновременно отталкивающее своей реалистичной ощутимостью. Под утро Мириам заснула в мечтах.

– Мириам, давай скорее! Хватит смотреть на себя в зеркало, – прибежала Ядвига, схватила Мириам за руку и потащила.

В зале уже все собрались. Четыре парты стояли прижавшись, задирая носы друг перед другом, в ожидании чуда. Дети и взрослые слились в одно большое кольцо вокруг. Прямо напротив Мириам стоял, прислонившись к стене, высокий, полноватый, густо обросший бородой человек неопределенного возраста в большом лиловом свитере грубой вязки. Глаза у него были большие, добрые и всем улыбались. Эллочка стояла посередине зала и что-то вещала. До Мириам дошел наконец звук ее голоса, как будто плотность воздуха в помещении сопротивлялась произносимым Эллочкой словам.

«Мухаммед Рустамович», – повторилось несколько раз.

Мириам ожидала чего угодно, но только не этого.

Она была девочкой сильной и стойкой, но едва удержалась на ногах, больно толкнув Ядвигу локтем. «Это он», – прошептала она на ухо подруге.

«Да он, он», – вернув удар под ребро, брякнула Ядвига.

Мухаммед Рустамович оказался неместным художником, он приехал с персональной выставкой из далекого Дагестана, имел успех у публики, по словам Эллочки, и задержался на несколько дней. Последние сказанные Эллочкой слова до того смутили ее саму, что она, не зная, как выпутаться из этой ситуации, начала раздавать картон и листы бумаги, на столе появились акварель и мягкие беличьи кисточки, принесенные гостем.

Первый раз в своей жизни Мириам не знала, что делать. Перед ней лежали великие драгоценности: огромный лист бумаги и большой набор акварельных красок, о которых она и мечтать не могла. Но притрагиваться к ним ей совсем не хотелось. В ответ на вопрос, почему она не рисует, который задала ей Эллочка, Мириам заплакала. Тогда к ней подошел Мухаммед Рустамович, присел на колени, поднял обеими руками ее лицо, стер большим пальцем плотную соленую слезу размером с большую божью коровку и сказал: «Давай я тебя научу».

Мириам услышала эхо своего голоса: «Вас зовут Мухаммед и вы мой папа? Правда?»

В зале повисла пауза. Что приходило в голову остальным, Мириам не знала и знать не хотела, ее внутреннее «я» кричало и билось о стенки маленького тела: «Правда, правда, правда, правда…»

Взрослые всегда знают, что делать, или кажется, что знают. Совершенно неважно, о чем поведал ей Мухаммед Рустамович, в каких красках он рассказал ей про пророка Мухаммеда (да благословит его Аллах и приветствует) и чем закончился этот мастер-класс.

Важно только то, что сказала Мириам вечером Ядвиге, обнимая подушку: «Ну еще бы, будет он при всех говорить! Мы с ним встретились глазами, и взгляд его был пронизан нашей общей тайной».

Падал черно-белый снег священного месяца раби аль-авваль.

Она собиралась на очередные похороны члена семьи. Обычно ей удавалось одеться быстро и легко, но сегодня все валилось из рук. Она начала с браслета с черными камушками, купленного по случаю в какой-то разорившейся и давно закрытой навсегда лавке. Потом решила, что начать надо с пары черного нижнего белья. Она разглядела себя пристально и в профиль, и анфас, и у нее создалось впечатление, что из одежды этого, пожалуй, достаточно для грядущего мероприятия. Но, улыбнувшись крамольной мысли, она все же пошла перебирать вешалки с черными или почти черными платьями и костюмами. Симпатичное, чернильное, в меру короткое и с открытыми руками платье пришлось ей по вкусу. А с новыми замшевыми сапогами в наряде так и вовсе засветилась какая-то веселая и бодрящая искра. За ней собирался заехать Федор, потому что тетя Лилося не захотела сама садиться за руль и в качестве скорбящей вдовы предпочла спрятаться на заднем сидении Фединого «ровера» – чтоб хотя бы так оторваться от многочисленных знакомых и родственников. Что это все я пишу от третьего лица? Она – это я. Мисс вульгарность и веселость, фея загородных садов и их окрестностей, олимпиада самых неспортивных игр, это я – Виктория.

Дядю Косю никто особенно не любил. В детстве его звали полным именем Константин, но уже в юности прилипло это – Кося и Кося. Чуть только у них забрезжили отношения с тетей Лилей, по-моему, естественно, они смело стали отзываться на Косю и Лилосю. Ну а нам, младшим, приходилось добавлять: дядя Кося и тетя Лилося. Выразительно об их семейном гостеприимстве говорил мой младший брат Леня. Так вот, он всегда утверждал, что когда дядя и тетя приглашают нас на обед с отбивными или мясным пирогом, то за жутким количеством специй мы просто не чувствуем, а они подсовывают нам самую обыкновенную косулю и обычного подстреленного лося, поэтому вкус еды в их доме сильно отличается от устоявшихся представлений о нем. Это, конечно, спорное утверждение, но… как спорить с братом! Это практически невозможно! Он развеет все сомненья в пух и прах – просто отсутствием себя и с ним всякой аргументации, он живо ретируется, и свои возражения ты будешь высказывать уже в пустоту. Если, конечно, больше нет никого рядом с тобой.

Возвращаясь к дяде Косе, необходимо хотя бы ради его памяти описать внешность этого человека в последние 20 лет его земной жизни: маленькая голова с залысинами, пиджак или кардиган – соответственно случаю, очки на кончике носа, глаза, пронизывающие и пилящие собеседника взором почти в упор из-под очков, вечный запах настоек из самых горьких подножных трав, вельветовые брюки сомнительного цвета; не высок и не мал, не худ и не полноват, обычно в сочетании с газетой или книгой, не сгорблен ими, правда, слегка сутул. Хотя постойте, однажды кое-что произошло, и я увидала такую картину, в которой дядя Кося, хоть и ненадолго, но предстал совсем в ином свете. Дядя Кося вприпрыжку, как юнец, бегал по полю с букетом, насобирал он этих полевых трав и вручил моей подруге Карине, которую я привезла к ним на дачу на пленэр. Весь день дядя Кося молодился и был свеж, как русский бублик, выкатившийся из печки, но, как я и ожидала, тетя Лилося не собиралась этого терпеть и, отведя меня в сторонку, попросила забрать Карину, аккуратненько проехать в город, успевая на мосты, и переночевать в своих, привычных нам кроватях. Вот так с тяжелой руки тети Лилоси был остановлен свежий порыв ветра в жизни дяди, и, как знать, может, именно благодаря этой встрече дядя прожил еще несколько прекрасных лет только на одном воспоминании о ней.

Мы почти уже подъехали к кладбищу, но неожиданно Федя остановил машину и сказал, что им с тетей надо со мной поговорить. Я начала сомневаться, в своем ли они уме, так как мы постояли во всех возможных пробках на нашем пути и уже капитально опаздывали на прощание с дядей.

– Вика, только держи себя в руках, – сказал Федя.

– Да держу я, держу, – с вами-то что?

– Деточка, твой дядя просил тебе об этом сообщить до того, как мы с ним все простимся.

За все это время в моей голове промелькнули всякие глупости о наследстве, о погонях, о великом обмане и спрятавшемся бог весть где дяде Косе. Но тетя продолжила:

– Мы это скрывали от тебя, но для твоего же блага. Видишь ли, дядя Кося – твой родной отец, а мать твоя биологическая, – уточнила тетя, – вскоре после родов умерла от передозировки какой-то дряни, и твой дядя, он же папа, не зная, как быть дальше, приехал к твоему папе, он же на самом деле твой дядя, фу ты! Запуталась совсем. Да и ты что-то не очень-то удивлена?

– Если хочешь знать, о чем я сейчас думаю, так вот: вы тут все сошли с ума или я сплю. Может, вы с утра сговорились и напились под шумок, чтобы все нормальные люди не догадались, что вы пьяны и не в своем уме. И, как я подозреваю, давно. А ты, Федя, чей сын?

– Костя так и сказал: скажи ей до похорон, пусть сама делает свой выбор. Возможно, я и не заслуживаю ее прощения.

Я всегда была девочкой впечатлительной, с при бытием плохих новостей я тут же исчезала из виду и творила невообразимые вещи. Что мною руководило, трудно сказать, но угон мотоцикла в седьмом классе и обрезание кос одноклассницам в пятом имели место. Потом я что-то объясняла своим родителям и директору школы, что так красивее и на пике моды и денег за стрижку я с них не возьму, объясняла родителям учениц и папе Альбины, который остался без средства передвижения, – я сначала разбила его мотоцикл, а потом, чтобы замести следы, утопила в Неве. Так вот, что бы я там ни сочиняла и ни объясняла, «как полагается», на самом деле я делала именно то, что хотела, никто меня не путал, и я всегда точно знала, что это мне надо – и надо именно в том момент.