Персонажи (сборник)
Шрифт:
– Вот что я вам, ребята, скажу, – сказала я после некоторого молчания, – дядя Кося и никак иначе (ни папой, ни батюшкой я его называть не буду никогда) не дождется лицезреть меня на его похоронах. Я выхожу прямо здесь, на обочине, посему прощайте. – Я вышла из машины и еще долго махала руками, как будто меня кто-то удерживает, а я сопротивляюсь.
Что я сейчас думаю о своем отказе ехать на прощание? Я правильно поняла дядю Косю, он не хотел меня там видеть, ему было тяжело всю жизнь ходить в «дядях», да и трудно было бы представить, что я из жалости приду с ним прощаться.
Но в тот день я дошла по обочине до ближайшей кафешки, немного выпила для храбрости и угнала мотоцикл у положившего на меня глаз парня.
Отчаяние бабочки
– Послушай, – закричал он, показывая на зеркало, – там собака какая-то!
– Да это ведь ты сам в зеркале! – засмеялся Барбос.
– Как – я? Я ведь здесь, а там другая собака.
Барбос тоже подошел к зеркалу. Бобик увидел его отражение и закричал:
– Ну вот, теперь их уже двое!
Татьяна Григорьевна протянула номерок гардеробщице и буркнула себе под нос: «Вот, возьмите!» Грузная кособокая женщина выхватила жестяной кружок с номером и, медленно переваливаясь с ноги на ногу, побрела между рядами шуб и пальто, пока не пропала в этой одежной тайге.
– Сплю я или не сплю. Ведь так не должно быть на свете, чтобы раз и все!
И сама себе ответила:
– С другими же бывает, чем я лучше? Но вот она я: руки, ноги, голова работает.
В этот момент Татьяна Григорьевна обратила внимание на свои руки. Одна была протянута вперед, словно номерок все еще лежит на ладошке, а вторая чуть приподнята над шерстяной юбкой, ладонь развернута, как на «Сотворении Адама» Микеланджело, словно вопрошает и тут же отвечает: «А вот так, матушка!» Обе руки были белые, как будто их кто-то припудрил, отошел, посмотрел и для верности припудрил еще раз. Эта матовость отличала их от камня, от мрамора, если угодно. Татьяна Григорьевна ужаснулась и отпрянула, но руки последовали за ней и вяло опустились, не найдя себе места в таком положении. Они проникли в карманы клетчатой шерстяной широкой юбки и там бы и оставались, если бы не были вынуждены принять пальто. Холодными пальцами были застегнуты по очереди все пуговицы, потом все еще стройная талия в кашемире была перевязана кушаком и сильно затянута. Бедра вздыбились, подол накренился больше, чем обычно, тело взвыло, но импульс направился совсем в другое место, видимо, хозяйка этого тела, не соответствующего паспортному возрасту, ничего не почувствовала и, повесив белую сумку на плечо, растерянно вышла из медицинского центра.
Обычно улицы полны важного смысла, они существуют и кричат о своей реальности неоновым светом витрин, яркими и пухлыми фонарями, опрыскивающими светом пространство под собой, мелькающими в поворотах фарами темных автомобилей, психоделическими дорожными знаками, рапсодией народных матерных напевов от ее, улицы, прихожан.
Татьяна Григорьевна вышла на улицу как будто в тепло, хотя был морозец. Вечер накрыл медным тазом все пространство слева и справа, впереди была проезжая часть, и она светилась. И Татьяне Григорьевне так захотелось ступить в этот свет и забыть последние часы, так невыносимо вдруг стало на душе. Она было уже понеслась, даже полетела вперед, но вой сирены вдали вернул ее на землю. Она как будто упала с высоты, ступни в ботинках уперлись в землю, и пальцы ног сжали ортопедические стельки.
– Нет, так нельзя. Еще можно что-то сделать! Я поеду в Москву к дочке, поеду в Германию, пусть они посмотрят, пусть скажут, пусть дадут мне шанс. Я еще толком не жила. Работала, работала. А дочь как без меня, а Степашка – кто им поможет достроить дом? Муж ее непутевый?! Да не боже мой. А Степашка, светик мой ясный, ему всего ничего, я тоже имею право все это увидеть! Как растет мой внук, как трава будет расти в будущем году, как одуванчики из желтых станут пуховыми, я хочу это увидеть…
Татьяна Григорьевна кричала на всю улицу. Прохожие не останавливались – они привыкли, что из этого медицинского центра иногда выходят пациенты и в таком виде тоже, и быстро проходили мимо.
– Я должен вам с прискорбием сообщить, будьте мужественны, Татьяна Григорьевна.
– Ну говорите, не тяните! С «прискорбием»… слово-то какое подобрали, ну не умирать же я собралась, в самом деле.
– Ну как вам сказать, я не могу вас обнадеживать, просто не имею права.
– Доктор, я сильная, справлюсь, мне нужна чистая правда, без вымысла и преуменьшений. На работе, даже когда НДС нам налоговая отказывается возвращать, а это на минуточку 50 миллионов, не меньше, я ищу решения и нахожу, не сразу, конечно… ой, зачем я это все говорю, волнуюсь.
– НДС – это хорошо, это правильно… Татьяна Григорьевна, у вас серьезная опухоль мозга, по-научному – глиобластома.
– Глаукома, знаю – это с глазами, – растерянно произнесла Татьяна Григорьевна. Новое слово страшным не казалось.
– Я вам назначил МРТ, потому что мы обследовали все внутренние органы и не нашли причину ваших недомоганий, но я и представить себе не мог, что мы обнаружим. У меня это первый случай, когда опухоль такого размера, а мы вас еще не потеряли, ходите, дышите.
– Ну слава богу, значит, есть решения. Не запугивайте меня, говорите, чем лечить.
– Давайте так: скажу все, что знаю, а выбор за вами. Как правило, эту опухоль обнаруживают в результатах томографии, когда она уже непоправимо велика и содержит сотни миллиардов клеток. Это самая агрессивная и самая распространенная из злокачественных опухолей. Современная медицина пока не в состоянии полностью вылечить ее. Ее клетки крайне устойчивы к препаратам химиотерапии…
Татьяна Григорьевна кивнула. В горле что-то застряло, дыхание замерло. Доктор говорил минут пять, и за это время океанские впадины разверзались перед пациенткой, вставали горные хребты и вновь проваливались в никуда, в ушах звучало то бульканье, то голос врача; горькие приливы горячего пота сменялись дрожью, вдруг она услышала свой детский голос: «Раз, два, чехарда» – и так несколько раз. Очнулась Татьяна Григорьевна на больничной кушетке от ватного шарика с нашатырем, сестра набирала в шприц какую-то жидкость. Она начала отчаянно вспоминать, как сюда попала. Вспомнив и осознав, что это не сон, Татьяна Григорьевна застонала. Укола она не почувствовала.
А в сухом остатке все было просто: жить осталось совсем чуть-чуть, даже не просто мало, а мизер, ничто. До весны не дотянуть. Хорошо, если три месяца. Можно биться: искать тех, кто не откажет в операции, химии и прочем. Но и если биться, она уйдет не за три месяца, а за год, продаст квартиру, которую собиралась оставить дочери, и проживет несколько лишних несчастных, очень несчастных месяцев. «Боже, почему ты оставил меня».
Поздним вечером Татьяна Григорьевна сидела на своей крохотной кухне, подливала себе коньяк и отрешенно смотрела в экран телевизора. Она не понимала, идет ли ток-шоу или глупый сериал – просто смотрела в светящееся пятно. Подруг у нее не было, их всегда заменяли коллеги по работе. Школьные друзья остались в далеком маленьком украинском городе, который она давно сменила на большой российский. По привычке она хотела было позвонить дочери, но ей одной-то было невыносимо ощущать себя лицом к лицу с накатившей бедой, а еще чьих-то причитаний она не выдержит, сломается совсем. И потом – она твердо решила, что квартиру оставит дочери и внуку, а дочь, узнав о болезни, может пытаться настаивать на продаже. На это Татьяна Григорьевна пойти никак не могла.
Головную боль она почувствовала еще год назад, тошнота появилась много позже. Но с ее работой, с постоянным недосыпанием (Татьяна Григорьевна даже иногда ночевала на диванчике в своем кабинете), с нервотрепкой, с недовольством начальства и заместителей можно было не только головную боль получить. Вот она и получила. О жизни вообще думать не хотелось, что о ней думать, если ее, увы, уже не будет. Воспоминаниями она не увлекалась: зачем вспоминать о том, что давно прошло. Да, виновата во многом, но что теперь исправить? В церковь надо пойти, помолиться, авось там помогут. Где «там», Татьяна Григорьевна боялась думать – тот мир представлялся приближающимся к ней ураганом, который сметет и не пожалеет, а дальше – какой-то пустыней. Думать об этом было совсем сложно. Коньяк не помогал, стало еще страшнее, две таблетки снотворного и будильник на 7 утра.