Чтение онлайн

На континенте уже шло соперничество Германии с Францией: недавнее — после победы Бисмарка в 1871 году, когда новая Германия аннексировала провинции Эльзас и Лотарингию, и давнее — уходящее корнями в семнадцатый век, когда Франция доминировала в Европе и стремилась увековечить разделение Германии на враждующие мини-государства и княжества. К французско-германскому соперничеству добавился еще один очаг напряженности. Бисмарк старался не отчуждать Россию: между Берлином и Санкт-Петербургом сложились отношения взаимопонимания, основанные отчасти на монаршей солидарности, отчасти на том, что Германия и Россия поделили между собой Польшу. К исходу девятнадцатого столетия созрел новый международный фактор: проблемы возникли в европейских владениях Турции. Австрия, союзник Германии, имела серьезные виды на Балканы, имела их и Россия; между ними возникали столкновения. Не добившись от Бисмарка поддержки, Россия обратилась к Франции, которая в любом случае располагала средствами для инвестиций за рубежом, в то время как Германия тратила свои деньги у себя дома{2}. В 1894 году Франция и Россия формально вступили во франко-русский союз. Ситуация еще более осложнилась, когда Германия стала набирать силу мировой державы и создавать мощный военно-морской флот.

С 1900 года мир за пределами Европы, казалось, начал разваливаться. Индия и Африка подпали под европейский контроль; Китай и Турция вот-вот рухнут; и Германия хотела получить свою долю. Но немцы пошли не по тому пути, в чем повинно поколение, созревшее в начале девяностых годов. Германии меньше всего были нужны проблемы в отношениях с Британией, и самая большая ошибка двадцатого века была совершена, когда Германия построила флот для нападения на Британию. Это, конечно, способствовало единению нации. Макс Вебер — один из наиболее авторитетных социологов, обладавший многими познаниями: в языках, праве, истории, философии, даже в статистике скупки прусских земель польскими крестьянами. В 1895 году он выступил с инаугурационной лекцией по случаю назначения профессором Фрайбургского университета, получившей широкую известность. Он был очень молод для этой должности, около тридцати лет. Профессор (покинувший Пангерманский союз, поскольку он не был в полной мере националистическим) говорил то, что заставляет теперь морщиться не меньше, чем сентенции Гитлера. В Англии нет социальных проблем, потому что она богата. Она богата благодаря империи. Англия избавляется от нежелательных элементов — ирландцев, пролетариев и т. д., экспортируя их в «Австралию». Оттуда она получает дешевое сырье, и там же у нее неограниченные рынки для сбыта своих товаров. Поэтому в Англии дешевые продукты и нет безработицы. Англия — империя, потому что у нее есть сильный флот. В Германии тоже есть нежелательные элементы: поляки, пролетарии и т. п. Следовательно, она тоже должна отправлять этих нежелательных элементов в колонии. Поэтому очень хорошо иметь военно-морской флот. Англия признает имперскую роль Германии, если германский флот будет достаточно сильным для того, чтобы в сражении нанести британскому флоту серьезный урон прежде, чем погибнуть самому. Тогда британский флот, не имея необходимого количества кораблей, в следующем морском сражении потерпит поражение от французов или русских. Аудитория восторженно аплодировала оратору. Это было одно из самых несуразных выступлений в общем-то умного человека, и наверное, вряд ли стоило его излагать. Все в нем неверно, начиная с утверждения, будто в Англии отсутствовали серьезные социальные проблемы. Они существовали, и их было бы меньше, если бы не издержки на империю. К исходу европейского империализма, в семидесятых годах двадцатого века, самой бедной страной на континенте была Португалия, имевшая огромную африканскую империю, а самыми богатыми — Швеция, давно избавившаяся от своей единственной фактории в Карибском бассейне, и Швейцария, никогда не имевшая колоний.

Вебер был человеком добродетельным{3}. Когда его студенты стали гибнуть на войне в 1914 году, он отказался присоединиться к группе профессоров-ультрапатриотов. Но он и ему подобные успели направить молодое поколение на ложный путь. Германия создала флот, и он поглощал треть оборонного бюджета. Из-за этого немцы не сумели эффективно сражаться на два фронта, которые еще до войны предвещал франко-русский союз. Можно было призвать под ружье не более половины молодых людей, их обучить, одеть и кормить. Немецкая сухопутная армия в 1914 году была едва ли больше французской, хотя население Франции составляло менее сорока миллионов человек, а Германии — шестьдесят миллионов. Немцы построили добротные линкоры, но их было мало, и они были уязвимы. Они почти всю войну простояли в гавани, пока команды под угрозой бессмысленной жертвенности не восстали и не обрушили саму империю. Но суда, предназначенные лишь для Северного моря и не нуждавшиеся в тех несусветных количествах угля, требовавшихся британскому флоту, ходившему по всему свету, могли нести на себе больше брони. Это был вызов, и британцы ответили на него строительством кораблей в соотношении два к одному и заключением оборонных соглашений с Францией и Россией. Не обошлось без колониальных сделок: Египет за Марокко — с Францией (Entente Cordiale— «сердечное согласие») в 1904 году, по Персии — с Россией — в 1907 году. Союзники достигли неформальной договоренности о военно-морском взаимодействии, если в нем возникнет необходимость. Реакция Германии была задиристой и неуклюжей: претензия на долю в Марокко в 1905 году, поощрение агрессивности австрийцев на Балканах в 1909 году, рейд канонерской лодки в Марокко в 1911 году. «Бряцание оружием» было с энтузиазмом воспринято дома, но в Европе повеяло международным кризисом; эмиссар американского президента заговорил об угрозе милитаризма.

Примерно в то же время зародилось явление, с которым нам приходится мириться и сегодня. Президент Эйзенхауэр в шестидесятых годах прошлого столетия дал ему верное определение: военно-промышленный комплекс. Военная промышленность превратилась в самую мощную движущую силу экономики, она поглощала значительную часть бюджета, вовлекала тысячи, миллионы людей, стимулировала другие отрасли и занятия, включая написание статей в газеты. Мало того, военная промышленность сделалась вдохновителем перемен: то, что представлялось вначале безумной тратой средств, впоследствии оказывалось крайне важным (подходящий пример — авиация); а то, без чего, казалось, нельзя было обойтись, превращалось в мыльные пузыри (подходящий пример — крепости). Технология становилась все более дорогостоящей и непредсказуемой; к 1911 году началась гонка вооружений. Изменения в этой области в одной стране давали повод для наращивания вооружений другой стране. Тогда же разразились кризисы в Средиземноморье и на Балканах, заставлявшие всех чувствовать себя в опасности. Когда Германия летом 1911 года послала канонерку в Марокко, то взвела курок ружья, но палец на спусковом крючке держала не она, а Италия.

Если предстоит дележ турецких территорий, разве Италия не имеет права на свою долю? Британия взяла себе Египет, Франция — Северную Африку. Итальянские поклонники имперской идеи посмотрели вокруг и решили тоже попытать свое счастье. Уникальный случай в современной истории, когда правительство самой слабой державы континента увлеклось завоеваниями, как это делали Бисмарк, Муссолини или Гитлер{4}. Зная, что британцы, французы и немцы из-за марокканского кризиса не смогут помешать, Италия напала на Османскую Турцию и попыталась завладеть Ливией. Турки уже утеряли силу, даже не имели кораблей для защиты островов у Анатолийского побережья, которые итальянцы не преминули захватить. Перспектива распада Оттоманской империи побудила некоторые балканские страны заявить о своих интересах. В 1912 году они, заключив Балканский союз, пошли в наступление и за несколько недель изгнали османскую армию с Балкан. Затем во второй Балканской войне (1913 год) они передрались между собой. Турки кое-что отвоевали, но в любом случае выиграли Сербия, скооперировавшаяся с Россией, и Греция, скооперировавшаяся с Британией.

Когда рушился Китай, десятью годами раньше, державы тоже конфликтовали, но соперничество происходило в морях. Если Османская империя начнет разваливаться, в чем почти никто не сомневался, то конфликт коснется самой Европы, втянет сухопутные коммуникации и армии. Для России были жизненно необходимы свободные проливы: Босфор между Черным и Мраморным морями и Дарданеллы между Мраморным и Эгейским морями. Через них Россия вывозила девяносто процентов экспортного зерна и поддерживала жизнедеятельность в южных губерниях. Во время итало-турецкой войны в 1911–1912 годах турки закрыли Дарданеллы, и в Южной России наступил экономический застой. В начале 1914 года державы Антанты вынудили Турцию предоставить близкий к автономии статус провинциям Восточной Анатолии, где проживали армяне. Вкупе с интересами британцев и французов к арабским территориям эта мера способствовала бы быстрому краху Оттоманской империи: армяне-христиане могли стать агентами России. Турки обратили свое внимание на Берлин.

Германия меньше всего угрожала туркам. Напротив, кайзер взял на себя роль защитника ислама и выстроил в знак поддержки султана железнодорожную станцию на азиатской стороне Стамбула. В конце 1913 года командующим турецким корпусом на Босфоре и Дарданеллах стал немецкий генерал Лиман фон Сандерс (сын обращенного еврея и, по мнению Берлина, лучше всего подходивший для Востока). Русским это не понравилось, как и появление в Турции германской военной миссии — нескольких десятков военных специалистов. В любом случае в Стамбуле главной фигурой уже был человек Германии: Энвер-паша, прекрасно говоривший по-немецки и обладавший воинственностью, импонировавшей немцам. Энвер-паша и другие младотурки вышли с Балкан. Они из первых рук знали, как создавать и крепить нацию: новый язык, милитаристский дух, избавление от национальных меньшинств. Они молились на Германию, а их оппоненты — на Францию и Англию. После Балканских войн взошла звезда Энвера и его друзей. Они и пригласили Лимана фон Сандерса. Присутствие немцев в проливах выводило русских из себя, а с появления германских военных на станции Сиркеси в декабре 1913 года пошел отсчет времени, до начала войны оставалось восемь месяцев.

Однако русских должно было раздражать не только господство немцев в проливах. Уже возникали идеи германской империи, а вернее сказать, центральноевропейской империи, поскольку Австро-Венгрия тоже мечтала об экономическом и политическом влиянии на Ближнем Востоке, а австро-венгерская внешняя торговля лишь слегка уступала германской. Большую международную суматоху вызвало строительство железной дороги Берлин — Багдад, спонсированное Германией; подарочная станция кайзера была частью этого проекта. К 1914 году немцы выстроили в Стамбуле новое посольство (его прозвали «птичьей клеткой» из-за наглых орлов на крыше), возвышавшееся над Босфором у дворца Долмабахче, где прятался султан-марионетка, к которому младотурки относились как к предмету мебели. До сего времени русско-германское соперничество носило косвенный характер и провоцировалось главным образом Германией, поддерживавшей Австро-Венгрию. Теперь оно перерастало в открытый конфликт, затрагивающий жизненные интересы России.

Одновременно обострилась общая напряженность. С 1911 года набирала темпы гонка вооружений: появлялось все больше дредноутов, войск, стратегических железных дорог; эпидемия захватила и новую сферу — воздушную. Турция находилась на переднем крае Европы, любой дипломатический кризис тут же мог перекинуться на армии Австрии, Германии и России. Накануне 1914 года экономика переживала бум, и у правительств было много денег. Скромное увеличение Германией затрат на армию в 1911 году (на обучение солдат) сразу же вызвало ответную реакцию Франции (в 1912 году самая большая численность войск в мирное время), что спровоцировало Германию и Австрию еще выше поднять планку военных расходов. Затем в 1913 году появилась большая программа перевооружения армии, нацеленная на превращение России в «сверхдержаву». Она давала России возможность превзойти Германию по вооружениям и набирать в армию больше молодых людей призывного возраста. Нехватка средств означала, что армия России с населением в три раза больше, чем в Германии, не превышала по численности немецкую, имела меньше орудий и железных дорог. Положение должно было измениться, и кардинально. Сэр Артур Николсон, британский посол в Санкт-Петербурге, радовался, что Россия не противник, а союзник Британии.

В Берлине запаниковали. В то время было совсем нетрудно узнавать о действиях потенциального противника. Войска перевозились на поездах, и уже по длине платформ легко было догадаться о вражеских планах. Не существовало никаких ограничений на путешествия и фотографирование; австро-венгерский разведчик разъезжал по Юго-Западной России с паспортом, в котором значилось: «офицер генерального штаба». Если платформа отличалась поразительной длиной, значит, выгружалась либо пехота, либо кавалерия. Во всех странах действовали парламенты, об их заседаниях писали газеты, знала общественность. Берлин и Вена к весне 1914 года имели полное представление о том, что Россия наращивает военные мускулы. Германский канцлер Теобальд фон Бетман-Гольвег мог сам убедиться в растущей силе России. Золотой стандарт теперь стал основой ее валюты, а железные дороги обеспечивали связку «спрос — предложение» на всех уровнях. О невероятном прогрессе свидетельствовали научно-технические журналы: грузовик получил европейский приз, преодолев неблизкий путь до Риги; физик-теоретик (Циолковский) пишет уравнения, которые впоследствии выведут из гравитационного поля Земли первый искусственный спутник нашей планеты. Санкт-Петербург оставался какой-никакой, а европейской столицей. Бетман-Гольвег, как человек разумный, должен был понимать: Германии придется привыкать к новой России. Сын спросил его: стоит ли высадить долгоживущие вязы в поместье Хохенфинов в Бранденбурге? Канцлер ответил: не надо; они достанутся русским. И он оказался прав. Через тридцать лет в Бранденбург действительно пришли русские, оставшись здесь еще на пятьдесят лет. Бетман-Гольвег был фаталистом и подчинялся воле других людей, настроенных менее скептически. Военные стучали кулаками по столу: Германия сумеет выиграть войну только сейчас, потом Россия станет слишком сильной.

Рост численности и мощи русской армии, конечно, страшил немцев. Но пугала их не только военная сила. Разрасталась и сеть ее железных дорог. После 1908 года страна встала на путь индустриализации, который уже показал чудеса в Соединенных Штатах и в самой Германии. Россия обладала огромными ресурсами, но они использовались плохо из-за того, что не хватало железнодорожных путей, и никто не воспринимал бумажные деньги в качестве средства платежа. Теперь все изменилось. Строились железные дороги, рос золотой запас, и главный царский министр Петр Столыпин мог сказать французскому журналисту: «Дайте нам двадцать лет, мира внутреннего и внешнего, и вы не узнаете нынешней России». К 1914 году доходная статья бюджета удвоилась, часть денег пошла на строительство железных дорог, способных доставлять войска на фронт намного быстрее, чем прежде. В Кёльне пригородным пассажирам требовалось ежедневно семьсот поездов. Для сравнения: в 1910 году русская армия для мобилизации имела двести пятьдесят поездов; к 1914 году эта цифра возросла до трехсот шестидесяти; к 1917 году она должна была составить пятьсот шестьдесят, достаточно для того, чтобы русские войска оказались на границе через три дня после завершения мобилизации в Германии. В 1917 году предугадывалась ситуация 1945 года: британцы в Гамбурге, русские в Берлине, и прощайте вязы Бетмана-Гольвега.