Чтение онлайн

Трумэн переступил черту, которую никогда не думал пересекать. Как сотрудник правоохранительных органов, он обязан сообщить, что ему известно об убийстве и сокрытии преступления. Как порядочный человек – обязан сделать то же самое. Но в данный момент все это казалось несущественным по сравнению со стрессом, который испытывала сидящая перед ним женщина.

Могу ли я жить дальше, смирившись с принятым решением?

Определенно.

– Твой отец не хотел еще сильнее портить и без того шаткие отношения с Джосайей Бевинсом? Поэтому отказался поговорить с ним?

Мерси кивнула с таким трудом, будто ее голова весила фунтов пятьдесят.

– Когда я указала ему на то, что пытавшийся проникнуть в дом человек мог быть убийцей тех двух девушек, отец лишь отмахнулся. Я сказала, что, не попытавшись докопаться до истины, мы ставим под угрозу других женщин. Когда он снова отказал, я поняла, что больше не могу жить с ним под одной крышей.

– И как же он мотивировал отказ? – Трумэн начинал догадываться о логике ее отца.

– Сказал, что другие женщины нас не касаются. Нас должны волновать только наши.

Его догадка оказалась верна.

– И тебе это не понравилось?

Трумэн с удовлетворением отметил, что она одарила его кислым взглядом. Первый признак возвращения прежней Мерси.

– Думаю, дело в разнице мировоззрений, – она пожала плечами. – Если видишь лежащий на дороге гвоздь, почему не убрать его, чтобы он не проколол кому-нибудь шину? С какой стати бездействие – разумный выбор, когда речь идет о потенциальном убийце?

– Тебе тогда было восемнадцать, верно? А Леви еще старше. Вы могли обратиться в полицию, – заметил Трумэн. – Незачем было ждать одобрения отца.

Мерси рассмеялась.

– Тогда мы не воспринимали полицию всерьез. Полицейские – это всего лишь парни, которые штрафуют за неправильную парковку и превышение скорости. Авторитетом и блюстителем закона в городе был Джосайя Бевинс. Если жители нуждались в ответах на вопросы и решительных действиях, то обращались к нему.

Трумэн начал было возражать ей, но тут же закрыл рот. Сколько раз он слышал, как мэр и даже Ина предлагали выслушать мнение Джосайи Бевинса, прежде чем пойти на какой-то новый шаг? Трумэн думал, что все из-за того, что этот человек заседал в городском совете. А не потому, что все боялись его до смерти.

Повлиял ли Джосайя на принятие мною решений?

Нет: это Трумэн мог сказать с уверенностью. Ему не доводилось вступать в конфликт с Джосайей Бевинсом. Пока не доводилось.

Я более чужой в этом городе, чем думал. Никто не сказал ему ни слова о статусе Джосайи. Горожане ждали, что он станет вести себя как все? Тогда получат сюрприз. Трумэн всегда был готов постоять за то, что считал правильным.

Майк знает, каким авторитетом пользуется его отец?

Конечно, знает. Видимо, это одна из причин, почему он хочет уехать.

– Ты думаешь, что второй нападавший – один из людей Джосайи.

Неохотный кивок.

– Именно. Роуз не была полностью уверена, где именно слышала прежде этот голос. Этих доказательств оказалось недостаточно, чтобы я и Леви сами вызвали Бевинсов на серьезный разговор. Но отец мог это сделать.

– И ваш отец не хотел иметь к этому ни малейшего отношения?

– А Леви тогда встал на его сторону, – с горечью сказала Мерси. – В моей семье традиционно силен патриархальный уклад. Когда я пригрозила пойти одна, Леви стал относиться ко мне враждебно. Отец сказал, что, пойдя к Джосайе с обвинениями, будто потенциальный убийца работает на его ранчо, я разрушу нашу семью. И он прав. Все родственники мужского пола умоляли меня забыть о происшествии и затем проявили враждебность, когда я ответила, что не могу. Женщины встали на сторону мужчин.

– И ты не смогла больше жить со своими родственниками, помня случившееся.

– Не смогла. И не могла жить по таким допотопным правилам. Тогда Леви был сторонником взглядов «защищаем только своих женщин», но с тех пор, слава богу, изменился. А вот Оуэн – нет. Все еще не разговаривает со мной. Мои сестры, думаю, в целом готовы забыть прошлое.

– По сути, отказ твоего отца сделать что-то, что могло бы защитить других женщин от печальной участи, стал для тебя последней каплей, – подытожил Трумэн. – Но, Мерси, если ты так сильно переживала, почему сама не сообщила в полицию? – снова спросил он.

– Боялась, что мои показания раскроют правду о смерти первого нападавшего. Мне не хотелось, чтобы полиция пожаловала к нам расследовать гипотетическое нападение и обнаружила улики, что мы с Леви кого-то застрелили.

– Понимаю. Должно быть, трудно жить с этим знанием…

– Да. Уехав из города, я испытывала стыд и несколько месяцев смотрела новости, ожидая услышать о новых убийствах женщин. Однако ничего не произошло, и мне стало легче. Наверное, смерти первого преступника хватило, чтобы нападения прекратились.

– Возможно, – отозвался Дейли.

– Я уже давно подумывала покинуть Иглс-Нест. После этих нападений отец стал давить на меня. Сказал, чтобы я забыла о планах на колледж. Посоветовал найти себе мужа и даже предложил несколько кандидатов, которые, по его мнению, хорошо обо мне позаботятся.

Трумэн фыркнул. Если на свете и существует женщина, о которой не надо заботиться, то это Мерси.

– Вот-вот, – ее губы слегка скривились.

– Отец что, вообще не знал тебя?

– Теперь я другая. Когда-то я была примерной девочкой. Следовала семейным пожеланиям, соблюдала их правила. Но потом начала понимать, что за пределами тесного кружка, в котором я выросла, есть другая жизнь. Я хотела сама принимать решения.

– Которые каждый раз приводили тебя к пропасти.

– Этого и боялась моя семья.

– Жалеешь, что рассказала мне? – спросил Трумэн. Он все еще испытывал вину из-за того, что надавил на нее с целью узнать ее тайну.

Мерси долго смотрела на него.

– Нет. Я чувствую облегчение.

– И ты думаешь, что второй нападавший и есть тот самый человек, который следил за тобой – возможно, уже дважды на этой неделе?

Ее плечи снова напряглись.

– Не исключено, хотя маловероятно. С другой стороны, насколько я знаю, в городе у меня нет врагов. Хотя трудно представить, что замешанный в этих убийствах остался бы в Иглс-Нест на целых пятнадцать лет.

– Мало кто уезжает из этого города… – Трумэн бросил взгляд на часы на каминной полке. Почти два часа. – Вот дерьмо. Мне вставать в три.