Чтение онлайн

Как только пришло для этого время, Освальду подобрали невесту из хорошей семьи: к ним приезжали даже представители, чтобы заключить брачный договор. Самой свадьбы нужно было еще дождаться – девочка оказалась чересчур юна, но все решили, что это к лучшему. Мама часто повторяла: «Когда мне исполнилось четырнадцать, я отказала первому жениху». Когда Ортрун было четырнадцать, она написала Марко письмо. Длинное, на трех листах, исцарапанных пером с обеих сторон – писарь часто журил ее за слишком размашистый почерк. Пока начальник стражи сопровождал брата на первой большой охоте и комната его пустовала, она тихонько туда пробралась и оставила свернутое послание в сундуке с одеждой. Освальд приехал через несколько дней, довольный, с хорошей добычей – Ортрун решила, что это добрый знак. Ей ужасно хотелось подсмотреть, как Марко найдет письмо, через расшатанный камень в стене, но брат позвал поглядеть на разделку туши, и она согласилась, чтобы не вызывать подозрений.

На следующей тренировке Ортрун то и дело пропускала удары, потому что вглядывалась в лицо Марко, пытаясь понять, успел ли он прочесть ее послание. Ничего не вышло – он был непроницаем. Тем сильнее Ортрун заволновалась, когда он после учебного боя жестом подозвал ее к арсеналу, где никто не услышал бы, о чем они говорят. «Очень далеко отсюда, в другом старом замке, – осторожно начал Марко, глядя куда-то в сторону, – живет моя дочь, примерно твоя ровесница. Если бы она однажды пришла ко мне и рассказала о любви к человеку, который похож на меня, я бы обнял ее и ответил, что это пройдет».

Ортрун не расстроилась – убедила себя, что дело именно в возрасте. «Когда стану постарше, – думала она, – все обязательно будет хорошо». Ее не разуверила в этом даже нагрянувшая через пару лет новость о скором замужестве. Она знала – ей нужно выйти за «кого-то из Корсахов», чтобы Освальда избрали владыкой, значит, она поедет с братом в Столицу, а Марко, самый надежный из стражей, будет их сопровождать. Мама не стала бы держать его при себе – за этим крылась история, которую могли рассказать только всеведущие сааргетские камни.

В какой-то момент Марко перестал с ними ужинать, даже иногда, а при встрече с госпожой Мергардис начал кланяться как-то слишком низко. Мама, в свою очередь, постоянно поправляла юбки или манжеты платья, если им с начальником стражи приходилось лично говорить о делах – отвлекалась на что угодно, лишь бы не глядеть ему в глаза. Ортрун так и не отважилась спросить, в чем проблема, но ее успокаивало, что этот разлад не повлиял на их отношения с Марко: она все так же часто с ним тренировалась, беседовала, делилась своими снами, порой жаловалась на Освальда.

Жаловаться было на что. Чем старше, тем несноснее становился ее близнец. Сперва ей казалось, что он ревнует к Модвину, однако потом стало ясно – пакости приносят ему удовольствие. Его пытались вразумить охотой, книгами и даже коневодством, но он притворялся, что интересуется больше всего виноделием – как оказалось, чтобы вылакать все лучшие бочки. Ортрун раздражало, что при этом он умудрялся действительно превосходно разбираться в вине, и его то и дело звали на дегустации, а спустя время находили где-то под лавкой и тащили под руки в кровать. Когда госпожа Мергардис приказала на ночь обыскивать и запирать погреба, Освальд решил развратничать. За короткое время в округе не осталось девицы, которая не была бы предупреждена о нем бдительным отцом, но он каким-то образом находил места для развлечений и пропадал в них порой по целой неделе.

В последнюю из таких его отлучек Ортрун осторожно попросила Марко отправить кого-нибудь на поиски. «Он и раньше гулял подолгу, что особенного в этот раз? – нахмурился тот, но, заглянув ей в глаза, спросил обеспокоенно: – Тебе что-то приснилось?» Она поежилась: «Мне снился отец. Он ничего не сказал, только был весь в ушибах, как будто его избили». Марко кивнул: «Я поеду сам. Ты все делаешь правильно, – постарался он ее подбодрить. – Братьев надо беречь».

Госпожа Мергардис была недовольна его отъездом, ругала дочь: «Сколько раз я тебе говорила? Он начальник стражи, а не твой посыльный». Когда следующей ночью Ортрун снова приснился отец, тянущий к ней окровавленные руки без ногтей, она поняла, что случилась беда. Утром она увидела в своей кровати свернувшегося калачиком Модвина – раньше он никогда не приходил к ней спать.

Освальд вернулся еще через два дня. Один. Когда его расспрашивали, отмахивался и говорил, что ничего не помнит. Ортрун знала, что он не врет. «Братьев надо беречь», – сказал Марко, человек, который был ей ближе, чем брат. Его она не уберегла.

Люди, посланные его найти, привезли лишь слухи: седовласого мужчину видели пьяным в такой-то корчме, потом на ее задворках, потом он перепутал свою лошадь с чужой и уехал куда-то на север. Госпожа Мергардис только презрительно хмыкнула. «Я не верю, мама, он так поступить не мог», – попыталась вступиться Ортрун. «Жаль тебя разочаровывать, – отворачиваясь, ответила госпожа Мергардис, – но он-то как раз очень даже мог».

Она все равно настаивала на своем, однако мать запретила ей тратить время и силы на поиски. Ортрун боялась увидеть его во сне, но он послал ей тревожный знак наяву – получив с заказанными для новых платьев тканями коротенькую записку, она сразу поняла, что это от него. В послании говорилось: «Полукровка жив. Предупреди госпожу, что замок покидать нельзя. Будь осторожна. Береги братьев».

Ортрун немедленно пришла с этим к маме, но та лишь снисходительно улыбнулась: «Он никак не может быть жив, милая, мне принесли его голову». «Кто принес?» – спросила Ортрун, надеясь зацепиться хоть за что-нибудь. Госпожа Мергардис повела плечом: «Какая разница? Я совсем не горжусь этой историей, и она, ко всеобщей радости, в прошлом. Мне нужно собираться в дорогу, – ласково погладила она волосы дочери, – иначе твой жених скоро заложит свои портки». Мама покинула замок в сопровождении надежной охраны, но охрана ее не спасла.

Когда Ортрун отправила по следу уже третий поисковый отряд, наступила одна из самых страшных ночей в ее жизни. Мама пришла к ней во сне и сказала: «Не ищи мое тело, им насытились уже дикие звери». Проснувшись, Ортрун обнаружила, что над ней склонились лекари, Ютта и бледный от испуга Модвин. Он впервые тогда увидел ее кровавые слезы и тоже решил, что она умирает.

Сегодня была вторая такая ночь. Ортрун чувствовала себя раскаленным металлом, по которому ударили кузнечным молотом. Где-то в мамином любимом сборнике было стихотворение о том, что потери делают человека крепче. Ортрун крепкая. Марко всегда хвалил ее за то, как уверенно она держит удар.

Ортрун встала с постели, умыла лицо, вылила подкрашенную кровью воду в ночной горшок. Быстро расчесала гребнем обрезанные по плечи иссиня-черные волосы, оделась по-мужски, как для тренировки, и направилась в комнату Освальда. Ей нужно было на кого-нибудь злиться, а брат всегда мог любезно предоставить повод.

Он по обыкновению спал одетый – что за ерунда, тратить время на шнурки и застежки, когда можно сделать лишний глоток вина? Освальда вообще ничто не могло привести в чувства, даже мама перестала справляться с ним в последние годы. Он почти не отреагировал, когда Ортрун сообщила о ее смерти, только буркнул: «Гребаная политика», – и откупорил бочку сильванера. Было слишком больно, чтобы найти в себе силы оплакивать еще и брата – только это, наверное, и остановило Ортрун от его убийства. Она распахнула ставни в спальне Освальда и гневно спросила:

– Сколько сейчас твоей невесте?

– Тринадцать, – прохрипел он, поворачиваясь набок. – Еще пара лет свободы.

– Еще пара лет свободы тебя убьет. Или я это сделаю, если не прекратишь таскать своих девок в замок.

Искренне возмущенный, Освальд даже смог приподняться на локтях:

– Ты ведь не позволяешь ночевать вне дома, так что мне теперь, сделаться евнухом?

– Если б можно было пришить все обратно после свадьбы, стоило бы, наверное, отрезать.

– Ты просто завидуешь, – пробормотал он и снова завалился спать.