Чтение онлайн

Вот случай, один из многих.

Помещик Лутковский, когда приближались французы, взял своего преданного старосту и с ним, уложив серебро и другие ценные вещи, отправился в лес. Зарыли. Лутковский уехал в безопасные губернии. Когда пришли французы в его имение, кто-то из дворовых велел передать им чрез переводчика: «Староста с барином закапывали в лесу серебро и прочее». Французы стали допрашивать старосту, бить, мучить. Сперва он отговаривался в несправедливости этого показания, а потом, когда его стали уличать доносчики, сказал: «Хотя и заливал с барином клад, но не помню — где». Его изверги стали ещё более мучить, выпытывая, где клад. Но он молчал, отпирался беспамятством. Староста так и не открыл неприятелю истины. Лутковский, когда война кончилась, возвратился и нашёл все свои сокровища. Такая вот история.

А теперь вернёмся к поездке из Смоленска в Поречье, состоявшейся 11 июля 1812 года.

Говоря о необходимости сопротивления, которое надобно оказать грозному захватчику, Баранцев поведал Павлу Ивановичу о том, что пореченский мещанин Минченков из поречан простого звания набирает вовсю свой особый отряд. Во двор к сему Минченкову натащили несколько дерев, разрубили, настругали пики, приладили к ним металлические наконечники — и смертоносное оружие готово.

Сам же предводитель настоятельно звал Энгельгардта приписаться к своим добровольцам, дабы потом совместно действовать супротив французов: «Иди ко мне. Сообща и будем лупцевать супостата! Ох, и достанется ему от нас!»

На что Павел Иванович ответствовал: «Да стар я уже (а шёл ему 38-й год), любезный мой, чтобы подчиняться кому-то ни было. Так что буду уж сам со своими ребятами бить французов. Пусть они только попробуют подступиться к моему Дягилеву! Поверь уж, пощады им от меня не будет!»

В Поречье был как раз базарный день. И Баранцев высадил Энгельгардта за рынком, недалече от пристани и старой заброшенной таможни, где при Екатерине Великой брали пошлину с барок, плывших в Рижский порт.

Павел Иванович, потолкавшись немного среди гулявших по пристани, двинулся на рынок и там легко отыскал мужика своего Мишку Лаврентьева, неизменно торговавшего там семенами дягиля (а ведь с любого из этих растений ссыплется за сезон никак не менее тысячи семян) и цукатами из почек дягиля — вкуснейшее лакомство, должен вам признаться.

Завидев барина, сей Мишка мигом схватил два огромных парусиновых мешка (в одном были семена, а в другом цукаты), крепко перевязал их бечёвками, взвалил на плечи и резво, демонстрируя повышенное подобострастие, двинулся вслед за Павлом Ивановичем, который шёл уже к их телеге, стоявшей в переулке за площадью.

И отправился подполковник Энгельгардт в родное своё именьице Дягилево, за которым успел в Смоленске ужас как соскучиться.

Именьице было совсем небольшое, ежели не крошечное, но Павел Иванович, при всем своём буйном нраве и неумеренной привязанности к горячительным напиткам, оказался необычайно рачительным и оборотистым хозяином. Как это ни поразительно, но он сумел создать наиуспешнейшее хозяйство, хотя у него почти что ничего не произрастало.

Судите сами!

На пригорке примостился двухэтажный деревянный домишко, совсем как будто непрезентабельный. За домом каменный одноэтажный флигель вполне добротный. Сзади к пригорку, на коем стоят дом, флигель и хозяйственные службы, примыкает стена леса, не слишком большого, ибо лес перерезает тракт — дорога, ведущая из Белого на Духовщину. Перед пригорком, внизу расположены две довольно большие поляны, которые разделяло несколько ветвистых яблонь. Несколько десятков убогих крестьянских изб были разбросаны также внизу пригорка, как бы у основания господского дома.

И это всё. Так что именьице не то, что небольшое, а крошечное. Что же такого смог напридумать Павел Иванович, как смог устроить наиуспешнейшее хозяйство?

Счастье Энгельгардта было в том, что крошечное именьице его было расположено в местах мокрых, топких и, значит, дягильных.

На дягиле как раз и было основано всё процветание Павла Ивановича.

Дягиль, ежели произрастает он в сухом месте, в душном лесу, будет вялым, худосочным и может прожить хоть двадцать лет, так и не зацветя. А вот дягиль, произрастающий на краю болота или просто на сильно увлажненной почве, достигает аж двух метров, обязательно на втором году жизни зацветает и представляет собой истинно чудо-растение, целебные свойства коего неисчислимы.

Именьице Павла Ивановича Энгельгардта было окружено заболоченным лесом, и на краю была целая россыпь дягилевых полян. Растение это, живое, сочное, громадное окружало его крохотное владение и составляло его подлинный центр.

Для Павла Ивановича дягиль был равен чуть ли не золоту. И он, не удовлетворившись тем, что тот произрастал на краю леса, примыкавшего к его владениям, ещё и засеял семенами дягиля одну из своих полян, которая была окружена рядком ульев. Дело всё в том, что дягиль отличный медонос, из него получается ароматнейший мед красноватого оттенка. Дягилевый мед Энгельгардта на пореченской ярмарке ценился необычайно высоко, один бочонок шёл аж за сорок рублей, представляя собою чуть ли не целое состояние. Около поляны с дягилем и ульями днем и ночью дежурило двое мужиков.

Естественные дягилевые поляны, окаймлявшие лес вдоль тракта от Белого на Духовщину, тянулись на двадцать километров и также постоянно охранялись мужиками Павла Ивановича. Он ставил там живую цепь стрелков из тридцати мужиков.

Ранней весной Энгельгардт посылал своих девок в лес, и они специальными ножичками нарезали набухшие почки дягиля. Потом замачивали в соляном растворе и поджаривали — вкуснятина необычайная! Ещё почки замачивали в сахарном сиропе и делали из них наичудеснейшие, несравненные цукаты. Но это не всё.

Сочные литья дягиля шли в салаты; кроме того, они высушивались, и получаемый дягилевый порошок, острый, пряный добавлялся к мясным и рыбным приправам. Но и это ещё не всё.

К листьям и черешкам дягиля добавлялись маленькие яблочки (свои же), и из этого состава готовилось варенье — сладкое, но с незабываемою горчинкой.

Но самая главная часть дягиля — это его корень («корень святого духа»). Во-первых, из него выдавливалось масло, из коего делались мази, чудодейственно омоложавшие кожу зрелых дам. На пореченской ярмарке небольшой флакончик дягилевого масла шёл за 15 рублей.

Кроме того, корни дягиля измельчались в порошок, и получался особый, истинно волшебный чай, которым снимал судороги, ублажал нервишки и успокаивал желудок. Маленький пакетик такого чая шёл на пореченской ярмарке за два рубля.

И, наконец, на корнях дягиля, нарезанных ломтиками, настаивалась водка, и получалось что-то вроде охотничьего «Ерофеича», но только волшебней. Это была «дягилевка», из-за коей Павел Иванович просто с ума сходил и никогда с нею не расставался. Если же он перепивал «дягилевки», то спасался дягилевым чаем.

Из корней дягиля делали у Энгельгардта ещё и сладкий, а вернее горько-сладкий ликёр (род французского шартреза): 500 грамм корней, листья мяты и семена полыни, 30 литров водки, 10 литров мягкой воды, всё это перегонялось, очищалось и ещё потом заливалось двадцатью килограммами дягилевого меда. Это уже была не «дягилевка», а «дягильница». Пореченские дамы её обожали.

А супруга Павла Ивановича, Елена Александровна (урожденная Корсакова) стала употреблять «дягильницу» в таких количествах, что чуть ли не начала терять благородный облик свой. Так поговаривали в уезде и во всей губернии даже. Во всяком случае, Энгельгардт сильно осерчал и вовсе прогнал её. Это уж точно.