Чтение онлайн

Мы отчетливо видим, что оздоровлению общества противостоят теневая экономика, организованная преступность, коррумпированные силы…»

Партия при безвольном и каком-то пассивном сопротивлении большинства своих членов стремительно и неотвратимо приближалась к своему краху.

На белом свете жили две замечательные женщины: Зоя Боровикова и Юлия Друнина. Одна — партийный работник, другая — поэтесса. Призвание Зои от родителей. Юлин поэтический талант был ниспослан богом. Разница в возрасте у них ощутимая — двадцать лет. Однако сила духа обеих была высокой и стойкость неимоверная. Юлия не знала, что стихи её любит Зоя, да и вообще она не знала, что на свете живет эта женщина…

Роковым летом 1941 года для московской школьницы Юли Друниной, как и для другой школьницы — москвички Зои Космодемьянской, а также для большинства их сверстников, все было ясно и предопределено. Тогда не колеблясь,

…Школьным вечером,

Хмурым летом,

Бросив книги и карандаш,

Встала девочка с парты этой И шагнула в сырой блиндаж.

Зоя Боровикова не воевала. Поскольку ей в 1941 году было всего лишь 2 года, она, естественно, не помнила тех страшных событий, но рассказы родителей навсегда запечатлелись в ее детской памяти.

Обе женщины были похожи своими характерами. Отец Зоин, бывший фронтовик, частенько замечал: «В кого ты у нас, Зоя? Прямо-таки решительная, чисто военная?!» А супруг Юлии Друниной, замечательный поэт Николай Старшинов, вспоминая о главных чертах ее натуры, отмечал: «Пожалуй, решительность и твердость. Если уж она что решила, ничем её не собьешь. Никакой силой. Наверное, это особенно проявилось, когда она добровольцем прямо со школьной парты уходила на фронт. Их семью тогда эвакуировали из Москвы в Заводоуковку Тюменской области, они едва успели кое-как там устроиться, и родители — школьные учителя были категорически против этого её шага. Ведь единственный ребенок в семье, да еще очень поздний: отцу тогда было уже за шестьдесят, он там, в Заводоуковке, и умер. Словом, Юля рассказывала мне, как родители уговаривали её остаться, как плакали, просили. Но она все-таки настояла на своем.

Я ушла из детства в грязную теплушку,

В эшелон пехоты,

в санитарный г. звод.

Дальние разрывы слушал и не слушал Ко всему привыкший сорок первый год.

Я пришла из школы в блиндажи сырые,

От Прекрасной Дамы в «мать» и «перемать»,

Потому что имя ближе, чем Россия,

Не могла сыскать.

Родители Зои Боровиковой были простые люди: отец — строитель, мать — учительница. А ребенком в семье она была третьим — самым младшим и любимым. Хотя Зоя никогда не была на войне, её словно магнитом притягивали стихи московской поэтессы о роковых и тревожных годах:

Я только раз видала рукопашный,

Раз — наяву. И сотни раз — во сне.

Кто говорит, что на войне не страшно,

Тот ничего не знает о войне.

Соединение на войне высокого и низкого, героического подвига и тяжелого труда, каждодневная готовность к схватке ассоциировались в ней с очевидными реалиями партийной работы. Зоя Боровикова имела на такое восприятие полное моральное право: много лет подряд, день за днем, она вела свой «рукопашный» бой с теми, кто мешал счастью ее родины.

Зоя Ивановна Боровикова работала первым секретарем райкома партии, а значит — была на передовой, где в атаку идут в полный рост. Отсюда — максимализм, несвойственная большинству женщин решительность и даже властность.

Близость характеров и взглядов Зои и Юли объясняется их стремлением не быть в стороне от важных для страны событий. Юля на войне была медсестрой, санитаркой в пехоте, самом неблагоустроенном роде войск. И не где-нибудь в госпитале, а на передовой, в пекле, где под огнем приходилось некрепкими девичьими руками вытаскивать с поля боя раненых. Смертельная опасность и тяжкий труд вместе. «В общем, намучилась и насмотрелась…» — вспоминал Николай Старшинов.

А мне помнится по — девичьи стройный стан Зои Боровиковой, молодой ещё женщины, облеченной высокой партийной должностью. Открытое белое лицо, усеянное солнечными веснушками, лучистые светло — карие глаза, чуть подкрашенные дуги черных бровей. Чем не красавица? Многие мужчины откровенно засматривались на первого секретаря райкома партии, не решаясь открыто, как поступили бы в ином случае, заговорить на личные темы с высоким должностным лицом. Да и характер у Боровиковой был твёрдым: если что не так — может и послать по — мужски. Наряды носила Зоя Боровикова по фигуре, но простые и неброские: должность обязывала, хотя при желании могла одеваться не хуже других.

И Юля, как многие другие, в 1944 году после второго ранения, когда её списали вконец, возвратилась с фронта в солдатских кирзовых сапогах, в поношенной гимнастерке, шинели. Позже она напишет:

Я принесла домой с фронтов России Веселое презрение к тряпью — Как норковую шубку, я носила Шинельку обгоревшую свою.

Пусть на локтях топорщились заплаты,

Пусть сапоги потерлись — не беда!

Такой нарядной и такой богатой Я позже не бывала никогда.

Нет особой необходимости рассказывать современному читателю о характере труда партийного работника, тем более первого секретаря сельского райкома партии. По предыдущим материалам, что в достатке имеются в книге, несложно составить мнение об этой сугубо мужской профессии. Ответственно заявляю: на роль первого секретаря райкома партии кандидатуры подбирались тщательно. Учитывалось все: знания и опыт, образование и образованность, воля и преданность идеалам партии, национальность и предприимчивость, работоспособность и семейное положение, родословная, как правило, до третьего колена и чувство новизны, творчество и умение доводить начатое дело до конца, самостоятельность и способность работать коллегиально, прекрасное владение сельской спецификой и умение общаться в разных аудиториях, наконец, порядочность и разборчивость в знакомствах.

В целом о первых секретарях райкомов партии на Кубани судили по одной короткой, но емкой фразе: «Тянет или не тянет район?» То есть, по плечу ему пришлась тяжелая и ответственная ноша, или ошиблись в нем как руководителе.

Среди всех качеств, о которых упоминается выше, одно, пожалуй, самое главное. Его с молоком матери впитала Зоя Боровикова — это преданность делу, которая выражалась в безграничной вере в идеалы партии и способности коммуниста для достижения целей, поставленных партией, жертвовать временем, силами и даже собственной жизнью. Напомню, многие так писали в заявлениях при приеме в партию. Правда, немногие искренне в это верили, а тем более, поступили так, как обещали.

Иные, узнав о страшной и трагической судьбе обеих женщин, недоуменно пожимая плечами, восклицали: «Да зачем было так все близко воспринимать к сердцу?!»

Для обеих внутренний разлад начался в одно и то же время: в печально известные 90–е годы.

Для Юлии Друниной, человека с чистой совестью и открытой душой, кощунственно звучали голоса не только политических деятелей, пришедших к управлению Россией, но и некоторых литераторов, её коллег — поэтов. Они умудрились обвинить целое поколение в том, что и жило оно не так, как надо бы, и воевало не так, и делало не то, и с судьбой России, оказывается, подвело сильно.