Чтение онлайн

28 августа мы, со слов прокурора края, сообщили читателям, что причиной, побудившей З. И. Боровикову покончить с собой, стала, скорее всего, резолюция митинга, в которой участники митинга требовали её отставки и привлечения к уголовной ответственности. После этого в редакцию стали звонить представители демократических сил Курганинска. Дескать, информация неверная, что Зоя Ивановна покончила с собой после разговора с В. Дьяконовым (в ту пору главой администрации края — автор), который ей якобы сказал: «С вами будет разбираться прокуратура», а вовсе не после митинга. Впрочем, теперь это уже не суть важно.

Похороны назначены на сегодня на 16 часов».

К сожалению, Родина не смогла защитить своих дочерей: оболганная и брошенная на произвол судьбы, она сама нуждалась тогда в защите. Но все равно к ней, на которую было вылито много грязи и яда, ее дочери сохранили самые трепетные и нежные чувства:

Только вдумайся,

вслушайся В имя «Россия»!

В нем и росы, и синь,

И сиянье, и сила.

Я бы только одно у судьбы попросила — Чтобы снова враги не пошли на Россию.

Так писала в то время Юлия Друнина. И все же полностью удержаться на тверди привычных опор, которые до сих пор были неколебимо надежными, ей не удалось. Подумать только, даже ей (пусть ненадолго, пусть неглубоко, однако…) сумели-таки тогда внушить, что жизнь прожита «не так». Что чуть ли не все наше семидесятилетнее советское прошлое — ошибка. Что необходимо это прошлое перечеркнуть.

А поверить в такое ей было не просто, слишком не просто! Вы послушайте:

Живых в душе не осталось мест — Была, как и все, слепа я.

А все-таки надо на прошлом — Крест,

Иначе мы все пропали.

Иначе всех изведет тоска,

Как дуло черное у виска.

Так она написала сначала. Вроде бы решительно и твердо. Однозначно вроде. И вдруг, тут же — наперекор себе:

Но даже злейшему я врагу Не стану желать такое:

И крест поставить я не могу,

И жить не могу с тоскою…

В том же газетном номере, где было опубликовано леденящее душу сообщение о смерти Зои Боровиковой, на одной полосе кто-то, видимо, самый остроумный из ответственных секретарей поставил еще две заметки. Первая: «Господа, выборы, о которых так долго говорили демократы, свершились. Председателем крайсовета стал Александр Ждановский. Совершенно порядочный и — что особенно важно и удивительно для Кубани — интеллигентный человек». Вторая: «А свадьба пела и плясала…»

Кампари Оранж — Минераль, вермут, Блу Кюрасо, водка «Горбачев», канапе с осетровой и кетовой икрой, семгой и ветчиной, судак фаршированный в желе, жюльен из птицы, судак «Орли», шницель по — венски и т. д. и т. п.

Всё это подавали в краснодарском «Интуристе» в минувшую пятницу. Плюс апельсины, ананасы, бананы, киви. Плюс вежливость и невероятная услужливость официантов. Плюс 150 гостей из Австрии. Плюс почтеннейшая краснодарская публика. И плюс мадам Улли и Янк Вальтер — молодожены.

Известная австрийская предсказательница мадам Улли выбрала Краснодар для своего бракосочетания совсем не случайно. Он, но её глубочайшему убеждению, есть ни что иное, как энергетический «пуп» Земли. И именно поэтому её брак с господином Вальтером должен стать счастливым. Надеемся, конечно, что так оно и будет.

К свадьбе готовились основательно. Две звонницы, встречавшие молодых чудесным перезвоном у входа в «Интурист», — из Петропавловской крепости. Звонари, соответственно, вместе с ними оттуда же. Посуду, напитки, часть продуктов мадам Улли, по всей видимости, прихватила с собой, когда улетала из Австрии. У нас-то со стеклом напряженка, и поэтому интуристовские рестораны и бары периодически растаскивают по стаканам. Подчистую. И можно предположить, что мадам Улли за время прошлых визитов в Краснодар сделала для себя соответствующие выводы.

Австрийская публика улыбалась и была рада за молодых.

Краснодарская публика была счастлива, наслаждаясь яствами и изысканной обслугой».

А как же была отмечена в российских средствах массо вой информации смерть известной поэтессы? Вот что об этом говорит Виктор Кожемяко:

«…Я старательно смотрел 10 мая все основные информационные программы по всем каналам так называемого российского телевидения. Ни в одной из них не было даже упомянуто о 75–летии Юлии Друниной! Естественно, не было и никаких других передач, ей посвященных. И это при том, что накануне все каналы с утра до вечера говорили о 75–летии Окуджавы, а девятью днями раньше с экранов не сходил Виктор Астафьев, удостоенный в связи с таким же юбилеем высочайшего ордена из рук самого Ельцина.

Что ж, удивляться не приходится. Режим вознаграждает тех, кто радовался развалу великой страны в 1991–м и ликовал, созерцая расстрел Верховного Совета России в 1993–м. Друнина же слишком остро напоминает о трагедии этих лет.

А разве нормально, что два месяца назад все телеканалы замолчали 75–летие выдающегося писателя фронтового поколения Юрия Бондарева и почти ничего не сказали в прошлом году о 80–летии Михаила Алексеева, крупнейшего русского писателя — фронтовика, завершившего недавно работу над исповедальным романом «Мой Сталинград»? Для этого режима, оказывается, такое нормально. Не восхищаются писатели новым режимом — значит, и нет таких писателей…»

На берегу Лабы, там где простилась с жизнью Зоя Боровикова, в майские дни, когда она родилась, появляются весенние цветы. Иногда, брошенные чьей-то рукой в воду, они неторопливо, словно память, проплывают, напоминая нам о многом.

Прочитав работу Виктора Николаевича Салошенко еще до сдачи ее в набор, я, беседуя с ее автором, невольно пустился в отрывочные, хронологически непоследовательные воспоминания о тех временах и тех людях, о которых в ней повествуется. И мне было предложено поделиться кое — чем из того, что всплыло в моей памяти, что прошло через мое детство, мою молодость, мои зрелые и вот уже преклонные годы…

Собственно, охваченные автором события для меня не только история, не только нечто стороннее и далекое, а сплошь и рядом очень личное. Обращение в книге к деятелям, в разные годы стоявшим во главе моего родного края, по — разному запечатленным в моей памяти, дает мне повод обратиться к пережитому мною вместе с моими согражданами. Время, его атмосфера — главное для меня. А деятели… Об одних я ничего не могу вспомнить и сказать, ибо они никоим образом, то в силу моего возраста, то по стечению обстоятельств не проходили через мои дни; о других же остались в памяти лишь сугубо личные впечатления, малой толикой которых я попытаюсь кратко поделиться, извлекая на свет отдельные, на мой взгляд, наиболее характерные эпизоды, не злоупотребляя ими. И, конечно же, придется упомянуть о других заметных людях, с кем довелось встречаться и как-то общаться…

Главное же, что побудило меня взяться за послесловие, — это возможность со своей «личной колокольни», пусть коротенько, оглядеть дорогое и святое для меня время, не претендуя на историческую полноту освещения его и тем более на аналитические оценки того, что вершилось на моих глазах.

Вообще-то для воспроизведения и осмысления эпохи и ее действующих лиц нужен новый Александр Герцен и, по жалуй, не один — так громадно прошедшее. Великий мыслитель и художник слова создал произведение, которое практически не имеет себе равных в мировой литературе. С некоторыми допущениями рядом с его гениальной, пронзительно откровенной исторической и человеческой исповедью «Былое и думы» могут быть поставлены разве что воспоминания удивительного сына эпохи ренессанса Бенвенуто Челлини да биографическая трилогия нашего титана Алексея Максимовича Горького. Других аналогий я не нахожу…И все-таки разными авторами, многими авторами — в их разных по объему и значимости воспоминаниях — по кусочкам, мозаично нужно — просто насущно необходимо — запечатлеть, воссоздать время, так стремительно ставшее историей.