Чтение онлайн

Цесаревич угрюмо кивнул, накинул поданную шинель, надел белую барашковую шапку с красным верхом и вышел, спустившись на лифте на первый этаж. От Аничкова дворца до Зимнего вдоль по Невскому было не более четырёх вёрст, которые он с удовольствием прошёл бы пешком, но из-за угроз террористов приходилось ехать в закрытом экипаже, да ещё в сопровождении конвоя из двух казаков, как если бы он сам был преступником.

Запряженная четвёркой лошадей карета не спеша ехала вдоль проспекта, который жил своей жизнью.

Дворники убирали снег и скалывали лёд с тротуаров; спешили по своим делам посыльные с яркими бляхами на груди; возле витрин толпилась публика, разглядывая выставленные товары; фланировали офицеры, позвякивая ножнами о булыжную мостовую и разглядывая идущих на встречу барышень; на перекрёстках стояли городовые в чёрных шинелях с барашковыми воротниками, с барашковыми же круглыми шапками, шашками и револьверами. При виде кареты с Великим князем они вытягивались в струнку и отдавали честь.

На одном из перекрёстков со стороны Михайловской улицы вылетели сани, рядом с которыми ехал всадник. Сани на всей скорости врезались в едущих позади кареты казаков, а всадник, повернув налево, приблизился к карете и начал стрелять из револьвера. От пули со звоном разлетелось оконное стекло. Цесаревич инстинктивно отпрянул назад, однако успел два раза дернуть за верёвку, один конец которой был привязан к руке кучера. Это был знак ехать быстро. Впрочем, кучер уже щелкнул хлыстом, пуская во весь опор. Сзади раздался свисток городового и револьверные выстрелы. Всадник пустил лошадь в галоп и стал удаляться в сторону Садовой.

– Гони! Быстрей! – крикнул Александр, приоткрыв дверь. Его рука машинально нащупала саблю. Он вытащил клинок, бросив его на пол, отстегнул от портупеи ножны, мощным ударом ногой сорвал дверь с петель и, размахнувшись левой рукой, бросил ножны во всадника. Завертевшись как бумеранг, они ударили в заднюю ногу лошади, которая завалились набок. Всадник успел вытащить ноги из стремян и, прокатившись кувырком несколько метров, вскочил на ноги и припустил в арку ближайшего двора.

Подъехав к упавшей лошади, кучер остановил карету. Александр вышел. Гнедая кобыла жалобно ржала, дёргая сломанной ногой. Рядом на снегу валялись ножны, а недалеко от седла виднелся какой-то тёмный предмет. Цесаревич поднял и по-хозяйски осмотрел ножны. На крепкой стали было несколько царапин и согнулось одно кольцо крепления портупеи. Он прикрепил ножны к портупее и подошел к седлу, подняв револьвер.

– Занятно – хмыкнул Александр, рассматривая выгравированную на корпусе надпись Enfield Mk.IОн нажал на рычажок возле курка, и переломил ствол револьвера, опустив его вниз. Барабан сместился вперёд и из него выщелкнулись три стрелянных гильзы; три целых патрона остались в барабане.

"Но выстрелов было два", - подумал Александр.

Сзади раздался выстрел. Цесаревич вздрогнул и быстро обернулся. К нему бежали городовой и один из казаков.

– Как Вы, Ваше Императорское Высочество?
– спросил казак.

– В порядке. Проверь, любезный, тот двор, - скомандовал цесаревич городовому, указав на арку в которой скрылся беглец. Городовой тотчас же устремился туда.

– Что с санями, Кудинов?

– Седок убит.

– Что ж, ты? Живым надо было брать.

– Никак нет-с. Уже был мертв, когда подъехал. Тот, который был на коне, пристрелил его, когда сани выехали на Невский.

Александр посмотрел на револьвер. Стало ясно, почему стреляных патронов три.

– Кто таков выяснили?

– Документов никаких. По виду – инородец.

– Что, азиат?

– По внешности больше иудей.

Цесаревич кивнул.

– Садись на облучок, с нами поедешь.

– Разрешите остаться, Ваше Императорское Высочество. Симонов упал с коня и сломал ногу.

– Хорошо. Я за вами пришлю.

Цесаревич сел в карету и скомандовал:

– В Зимний!

Поговорить с отцом и родственниками было о чём.

Но дверь отверзлась, и явился в ней

С лицом почтенным, грустию покрытым,

Лазоревый полковник. Из очей

Катились слёзы по его ланитам.

А.К.Толстой

Цесаревич ехал в карете с отломанной дверцей, возбуждая естественное любопытство многочисленных прохожих. Слух о покушении уже разнёсся по городу и вызвал всеобщее сочувствие и очередной приступ ненависти к нигилистам и евреям. Одного студента, имевшего неосторожность выкрикнуть "Долой эксплуататоров!" толпа побила и хотела повесить на фонарном столбе. Откуда-то нашлась уже веревка, однако юнкеру и двум офицерам удалось отбить студента и сдать полиции. За похожей на курсистку женщиной с коротко стриженными волосами и в мужской шапке погналось несколько человек, однако ей удалось заскочить в один из домов, а дворник, чтобы спасти девицу, запер за ней входную дверь и вызвал околоточного.

Александр Александрович ехал, опершись на эфес стоящей перед ним в ножнах офицерской сабли, тяжело задумавшись. Фриденсон, Зунделевич, Цукерман, Гольденберг – в докладах министра внутренних дел на заседаниях Государственного Совета регулярно звучали фамилии евреев, которые, по подсчётам жандармов составляли чуть ли не треть всех террористов. Поэтому он нисколько не удивился, услышав о том, что один из покушавшихся походил на иудея. С представителями этого племени ему приходилось сталкиваться и во время войны, когда товарищество "Грегер, Горовиц, Коган и Ко", получив семьдесят миллионов рублей на организацию снабжения русской армии, поставляло испорченные продукты, вызывая массовые заболевания среди солдат. Затем поставки прекратились вообще, так как компания объявила себя банкротом. И он, наследник престола, ничего не мог сделать, так как владельцы компании пользовались покровительством этой Юрьевской, которая в то время еще была княжной Долгорукой, но уже полностью держала в руках императора. Оставалось жаловаться в письмах к жене на то, что "товарищество жидов продолжает грабить казну самым бесцеремонным образом…"

Цесаревичу впервые пришла в голову мысль, что евреи-революционеры могут быть связаны со своими соплеменниками-банкирами и купцами. Сплочённость представителей этого народа всем известна. Они все связаны родственными отношениями. Может быть, допрашивать нужно не Гольденберга и Фриденсона, а Когана и Полякова?

– Ефим! Сворачивай на Гороховую, в жандармское управление! – крикнул Великий князь кучеру.

– Вы уверены, господин Курицин, в достоверности этих сведений? – жандармский генерал Комаров пристально и с некоторым недоверием посмотрел на своего агента.

– Совершенно-с уверен, Ваше превосходительство, - ответил агент, для убедительности приподняв густые черные брови и округлив глаза. – Как же-с не быть уверенным. Мы с ним встречались в слесарной мастерской ещё пять лет назад и ходили в один кружок. Я ему рассказал, как помогал Александру Михайлову и назвал его кличку "Дворник", как Вы, Ваше превосходительство, и велели.

Генерал кивнул одобрительно:

– Да, подпольная кличка известна только самым доверенным людям. А как вы сами представились?

– Как агент второй степени исполнительного комитета "Народной Воли", состоящий в вассальной группе. Членов группы не назвал, ссылаясь на требования конспирации. Однако, рассказал как помогал Михайлову и Арончику делать подкоп для взрыва царского поезда.

– И Гольденберг поверил?

– Безусловно-с. Можно сказать, излил душу.

Генерал задумался, крутя в руках карандаш. Похоже, работа с Гольденбергом принесла успех. Три месяца он провел в одиночке, подвергаясь жёстким допросам и не имея возможности общаться ни с кем кроме жандармов. Когда его перевели в камеру к Курицину, он сначала осторожничал, но, убедившись, что сокамерник – его товарищ по партии, обрадовался и начал болтать. Конечно, Курицина как следует подготовили. И подготовил лично он, генерал-майор Комаров, начальник губернского жандармского управления.