Чтение онлайн

– Ну это понятно, - ответил младший. – Чтобы турки не увидели.

– Правильно, Жоржик. И вот вам первое правило: форсирование должно выполняться скрытно, чтобы неприятель не успел открыть огонь. И хотя дело было в середине июня, солдаты были в зимних чёрных мундирах, чтобы оставаться незаметными в темноте. Погода благоприятствовала: небо было покрыто тучами.

– И турки ничего не заметили? – поинтересовался старший мальчик.

– Заметили, Ники, заметили и открыли огонь, но он не нанёс серьёзного урона, потому что были соблюдены два других правила: секретность и отвлекающий манёвр.

Мальчики жадно слушали. Одно дело, когда рассказывает учитель, другое – твой собственный отец, который сам был на войне. В воображении Жоржика появилась тёмная река, тяжёлые тучи, плоты с чёрными фигурами солдат, вспышки выстрелов сверкающие на противоположном берегу.

– Про время и место переправы никто не знал, а за несколько дней до этого началась бомбардировка крепостей Никополь и Рущук, где и демонстрировалась подготовка форсирования – в шестидесяти верстах от действительного места, - продолжал рассказывать цесаревич, расхаживая по классу, заложив руки за спину.

– Но ты-то знал, где будет форсирование, - заметил Ники.

– И я не знал.

– Но дедушка-то точно знал!

– И дедушка не знал.

Мальчики переглянулись между собой в недоумении.

– Государь Император вручил командование Дунайской армией его императорскому высочеству Николаю Николаевичу Старшему, - пояснил генерал Данилович.
– А непосредственно форсирование осуществлялось силами четырнадцатой пехотной дивизии под командованием генерал-майора Михаила Ивановича Драгомирова. О планах операции кроме них было также известно начальнику штаба армии генерал-адъютанту, генералу от инфантерии Артуру Адамовичу Непокойчицкому.

– Вот ведь страшно-то было, - задумчиво сказал Жоржик.

– Страшно?
– переспросил отец. – Нет, брат. Воевать за правое дело – не страшно. А мы воевали за освобождение наших братьев-славян, единоверцев, от турецкого ига.

Александр ещё раз прошелся вдоль комнаты. Паркет скрипел под тяжестью его восьмипудового тела. Генерал и мальчики следили за ним, поворачивая головы.

– Впрочем, бывало и страшно, - добавил он, испытующе взглянув на сыновей. – Когда стали спускать на воду понтоны и лодки, с реки с шумом и криком взлетела стая испуганных гусей. Вот тут нам стало страшно, что турки заметят переправу и откроют огонь.

– Обычные гуси? – спросил Жоржик.

– Да, совершенно обычные. В Турции они такие же, как у нас.

– А ты думал злые гуси – лебеди, как в сказке? – снисходительно обратился к десятилетнему брату Ники.

Жоржик покраснел, потому что как раз это и подумал. Дунайские гуси в его живом воображении рисовались злодеями, которые предупреждают турок-хозяев.

– А турки вас заметили? – спросил он быстро, чтобы отвлечь внимание.

– Первый рейс прошёл удачно, а вот во время второго неприятель начал обстрел. Три понтона Минского полка были разбиты снарядами, солдаты погибли.

Александр сделал паузу и ещё раз пристально посмотрел на сыновей.

– Вот это самое страшное для офицера на войне: видеть, как гибнут солдаты, даже еще не успев вступить в бой.

Ненадолго наступило молчание.

– Помянем воинов, павших за веру, царя и отечество, - сказал Александр и перекрестился. Вставшие со своих мест мальчики и генерал последовали его примеру. На глазах у впечатлительного Жоржика заблестели слёзы.

Заметив реакцию младшего сына, Александр спросил:

– А знаешь, Жоржик, что самое радостное на войне?

– Ясное дело - победить неприятеля, - ответил старший брат вместо младшего.

– Отлично, Ники, отлично! Но добавлю – еще и видеть радость победы на лицах солдат. Генерал Драгомилов, подле которого я стоял, не мог из-за дыма и тумана рассмотреть, что происходит на противоположном берегу, когда находившийся рядом генерал Скобелев поздравил его с победой. "Да где, где ты это видишь?" с изумлением спросил Драгомиров. "Где? На роже у солдата. Гляди-ка на эту рожу! А? Такая у него рожа только когда он одолел супостата. Вишь как прёт! Любо смотреть, - отвечал ему Скобелев.

– Да, я бы хотел быть на месте генерала Драгомирова, - задумчиво сказал Ники.

– И будешь! Но для этого надо хорошо учиться. Продолжайте генерал, - обратился цесаревич к Даниловичу. – До свиданья, кадеты.

– До свиданья, Ваше Императорское Высочество! – дружно ответили мальчики.

"Что-то суховат Данилович", - думал цесаревич, поднимаясь к себе в уборную на четвёртый этаж. "Не заменить ли его тем же Драгомировым?".

Он нажал кнопку и дал распоряжение камердинеру принести мундир: пора было собираться в Зимний Дворец на традиционный воскресный обед, где должны были присутствовать все члены императорской семьи.

Сняв тужурку и косоворотку и надев тёмно-зелёный генеральский сюртук, Александр выдвинул ящик стола, чтобы достать ленту с георгиевским крестиком и заметил в глубине белые бальные туфли княжны Мещерской.

Нахлынули воспоминания. Милая княжна с большими, печальными, всё понимающими глазами. Как на него кричал отец, когда он объявил, что отказывается от престола, и не поедет в Данию свататься к принцессе Дагмар, так как любит княжну Мещерскую. "Да как ты смеешь отказываться от возложенной Богом миссии, от святой обязанности, нарушать присягу на верность стране?! Я тебе просто приказываю ехать в Данию и просить руки бедной Дагмар - и ты поедешь, а княжну Мещерскую я тотчас отошлю!" А потом ещё рассуждал о вреде морганатических браков, которые расшатывают трон. И вот через пятнадцать лет император сам вступил в морганатический брак с этой мерзавкой, а на возражения родственников с раздражением заявляет одно и то же: "Я – Государь и единственный судья своим поступкам!". А однажды даже пригрозил лишить его наследства! Да ещё какие-то скоты, явно по наущению Юрьевской, распространяют слухи, что его мама, любимая мама, императрица Александра Фёдоровна, была незаконнорождённой.

С помощью камердинера Александр повязал вокруг шеи орденскую ленту, скрывшуюся под стоячим воротником мундира, и тяжело вздохнул. Слуга понимающе взглянул на хозяина. О неурядицах в императорской семье всем было известно.

Брак с Дагмар оказался счастливым, и нужно признать, что отец был тогда прав. Но сейчас-то он сам расшатывает трон. Он, Александр, вынужден создавать видимость повиновения и приструнивать жену, но в глубине души вполне с ней согласен. Если эту особу коронуют – это будет катастрофа. И он уже решил, что её не допустит. Просто объявит отца сумасшедшим. "L'empereur est devenu fou", - об этом шептались при дворе ещё когда император поселил любовницу с детьми в одном дворце с законной женой. Разве способен на это человек в здравом уме? А история с коронацией – ещё один признак безумия стареющего шестидесятидвухлетнего монарха.

– Спасибо, Вельцин. Вели подать карету, и сообщи её императорскому высочеству, что я её жду, - мрачно распорядился цесаревич.

Слуга поклонился и вышел, а цесаревич встал перед образом, освещаемым лампадкой с подвешенным пасхальным яйцом и по привычке стал молиться, прося Всевышнего, чтобы он укрепил его дух и подсказал правильное решение.

– Карета подана, Ваше Императорское Высочество. Её Императорское Высочество просила передать, что она не здорова и поехать не сможет, - объявил вошедший через несколько минут камердинер.