Пеший Камикадзе
Шрифт:
Но и это была несовсем истинная причина, влиявшая на отношение Егора к другим саперным частям и подразделениям. Все было намного проще и приметивнее, Егор, глядя на других, неожиданно осознавал свою обреченность, видел ее в них, — других саперах, словно смотрел на себя со стороны.
Тем не менее, у заставы Егор и Валентин прощались искренне, и с сожалением, будто прощались навсегда, потому что оба знали, что продолжительность жизни сапера исчисляется случайными встречами, и числами, как игрой в рулетку.
В городе, на маршруте, было тихо. Но Егору было неспокойно. Вместе с Егором, но только в десанте бронетранспортера ехал начфин бригады капитан Кузин. Капитан, ставшим заклятым врагом Егора, ехал в Октябрьскую комендатуру, по своим важным делам. Все это время Кузин ехал под броней машины и не выглядывал, не выходил, даже если остановки были продолжительными или намеренно продолжительными.
Заглядывая внутрь, Егор пытался сдерживаться, но не мог и потому воркотал:
— Кузя, ты, хотя бы пробздеться выходи! Небось, ноги совсем затекли? Или ты в штаны уже наделал?
— Пошел ты… — отвечал Кузин, и ничего более.
Он злобно поглядывал в ответ, но в этом озлобленном взгляде Егор читал нечто глубокое, — в них была не злость, в них был страх. Конечно, Кузин боялся не Егора. В это самое время, много чувств сплотилось в его сердце. То был и душевный дискомфорт, и неприязнь к Егору, к вынужденному совместному путешествию, и собственная неуверенность, и неукромность внутреннего пространства БТРа, куда бесконечно, то грузились, то выгружались чумазые рахитичные солдаты. Вся эта враждебность и недоброжелательность, консолидируясь, создавала неуемную смесь гнева и тревоги, от которой Кузину не удавалось избавиться на протяжении всей дороги. Раздражали и частые остановки у застав и блокпостов, куда офицеры, включая и некоторых солдат разведывательного дозора, заходили, оставаясь там надолго.
Кузину, несомненно, хотелось выйти из машины, но жутко не хотелось встречаться с Егором вне «брони», который мог внезапно выйти из опорного пункта. Тот негатив, что однажды вылился на свет, сейчас казался капитану Кузину такой скверностью, что уже сразу после того совещания начфин жалел, что поддавшись всеобщему настроению подлил масла в бешеный костер:
«Бешеный костер… — думал Кузин про Биса, коченея в промерзлом БТРе. Он кутался в новенький бушлат, и у него уже возникало желание схватить то промасленное солдатское одеяло, что лежало сейчас без надобности в ногах наводчика, и укутать в него свои озябшие дрожащие колени. — Я даже не знал этого Биса — кто он, что он… И честно признаться, мне было даже не интересно, что он натворил! — Думал Кузин. — Сколько раз я думал о том, что это скверно, когда видишь травлю другого человека, поддаваясь, принимаешь сторону сильную. Принимаешь потому, что самому хочется быть именно по эту сторону, а не обратную. Принимаешь, потому что сильная рука уже все решила, и занеслась над гневливой, непокорной головой, как секира. В такие моменты почему-то нет сочувствия, нет сострадания, нет ничего… Есть ситуация, и есть ты — невольный эгоист», — думая так, Кузин смотрел в небольшую круглую бойницу бронетранспортера на свет и тени мелькавшие снаружи. Кузин сидел в полумраке машины, куда свет попадал только через эти небольшие окошки, командирский люк, над которым где-то сверху сидел Бис, и щели, образованные стоящими в десантных люках наблюдателями, сидел в холодном ознобе, мрачнее тучи.
Водитель, чья голова находилась за пределами бронемашины, торчала поверх люка, получая команды из-вне, что-то неразличимое и невнятное, и едва долетающее до Кузина с потоком холодного воздуха. Бронетранспортер, внутри которого свистел пронзительный и колючий ветер, плавно качался и шумно сбрасывал скорость на поворотах, набирал ее снова и где-то снова тормозил, пока не остановился совсем.
— Комендатура! — прокричал Бис, склонившись к люку и сидевший у башенного пулемета наводчик, мгновенно продублировал сигнал в сторону сидящих разведчиков. Двое солдат, натренированными отточенными движениям: один — выдавив верхнюю створку десантного люка, натянул стопорный трос, другой — сдернул скобы креплений, освободив нижнюю его часть, выпустив ее наружу.
В глаза ударил яркий свет. Кузин, не сразу сообразил, что команда не касалась солдат, а относилась к нему лично, касалась его одного. Начфин догадался об этом спустя мгновение, завидев безразличную неподвижность саперов. — Начфин, твой выход! Комендатура…
— Иду, иду… — закопошившись, пробормотал капитан Кузин.
Выпрыгнув обеими ногами в грязь, застыл, поглядев поочередно, то влево, то вправо. Расстроившиеся от яркого света глаза, не давали ему сориентироваться, поправляя небольшой рюкзак на плече, Кузин переспросил:
— А где она… комендатура?
— Поехали, потихоньку… — скомандовал Егор водителю. — Комендатура? — ехидно переспросил Егор у Кузина. — Вон… Дворец Дудаева видишь? — Егор показал направо, где вдалеке виднелись останки разбитого высокого здания похожего издалека на грудную клетку обглоданного сгнившего животного. — А туда, — Егор показал на юг, — по улице Сайханова — комендатура… километра через два! А это… площадь «Минутка»… — уже кричал отставшему капитану Егор, — то, что я тебе обещал! Закроешь себе лишний денек! Пусть хоть один из них будет оправданным! Газуй!.. — снова скомандовал Егор для водителя, и с рывком машины еще стоящий на ногах Егор плюхнулся на подстилку-подушку.
— Вот, сука! — прошипел Кузин, но Егор его уже не слышал.
Из облака дыма выпущенного первым бронетранспортером, показалась вторая бронемашина, и уже было не ясно где и что делает капитан Кузин. Реализация однажды обещанной угрозы приятно обрадовала Егора и то, что это произошло, что «правосудие по Егору» — свершилось и что «на это воля Божья» — он и наказал, как утверждали сочувствующие люди, искрилось не долго, неожиданно сменившись тревогой за человека, для которого военное дело заключалось лишь в цифрах, дебетах и кредитах. На секунду, Егор представил, как пробирается Кузин к своим, по вражеской территории, грязный и оборванный, безоружный и отчаявшийся, от стены к стене, от пенька к деревцу, под неяркий лунный свет идет он к своим, жадно хватая воздух и скуля, в ночи как подраненная собака. Сбившись в калачик, спит, пережидая день в тылу врага, чтобы ночью, под покровом лиловой темноты продолжить свой опасный путь, путь за линию фронта…
«Может, вернуться… — сжалось сердце Егора, как тут же старой раной заныла злая обида, — Ну уж, нет!»
Егор, категорически отверг мысль вернуться. Успокоил себя тем, что итак обманул Кузина в расстоянии до комендатуры, которую было видно с того места на котором прежде остановились. С того места, где остался капитан Кузин, до комендатуры было пятьсот-шестьсот метров, в противность сказанным двум километрам. Здание было обнесено колючей проволокой, на крыше российский флаг, куда уж понятней.
«Дойдет! — решил Бис. — Если, конечно, не ошибется в направлении бега… Да, да… именно бега, а не ходьбы!»
Егор был уверен на все сто процентов, что Кузин сейчас бежит; и если он не совсем глупый, то бежит в сторону Октябрьской комендатуры, а не за бронетранспортерами разведчиков.
В ту минуту, когда Егор въехал на территорию базы. В штабе раздался звонок дежурного по Октябрьской комендатуре. Тревожный голос дежурного сообщил, что у них какой-то Кузин… отставший от колонны. Или нет, не отставший, не остановившийся, а оставленный, забытый, брошенный… Казалось дежурный сам не особо понимал, какую информацию пытается передать, потому как со стороны кто-то корректировал его фразы, сбивая с толку. В конце концов, и сам изрядно разнервничавшись, дежурный по комендатуре, передал телефонную трубку человеку, назвавшегося Кузиным:
— Алло! Алло! — кричал Кузин. — Это Кузин… Ку-зин! — кричал он по слогам. — Я в Октябрьской комендатуре! Этот… Бис, он меня здесь бросил! Бросил, посередине Грозного! Два километра до Октябрьской… Заберите меня отсюда? Кто меня заберет?.. Алло!.. Бис?! Не надо! Биса, не надо! Алло… как меня поняли? Поняли! Все… Конец связи! Жду!
Поднявшись на второй этаж штаба, Егор увидел в кресле оперативного дежурного Слюнева:
— Товарищ полковник, инженерная разведка проведена. Взрывоопасных…