Чтение онлайн

— Ты какого хрена бросил Кузина в Октябрьской комендатуре? — закричал комбриг, не слушая Егора.

— Товарищ полковник, команда какая была? — прикинулся дурачком Егор.

— Какая? — спросил комбриг.

— Доставить капитана Кузина в комендатуру, так? Никто же не сказал его там ждать! Я понял, что его нужно доставить, и там оставить, что в один конец едет… Потом, он сам ничего не сказал! — дурачил Егор Слюнева, всячески скрывая наползающую хитрую улыбку: — «Ага, — подумал Егор, — значит добрался, все таки, ладно…»

— Я уже задолбался тебя воспитывать! Здесь, в конце-то концов — война!

— А меня и не надо воспитывать… меня мама с отцом — воспитали, и я считаю, неплохо… — огрызнулся ворчливо Егор, а потом вяленько добавил, — после них еще, сколько людей старалось — школа, военное училище…

Но Слюнев, казалось, этого не услышал.

— …Война! Да! Здесь люди гибнут!

— Вот именно, товарищ полковник… гибнут! И надо, немножко чаще об этом задумываться! А не орать… и унижать!

— Ты, что?! Ты что себе позволяешь?! — завопил Слюнев.

Егор смотрел в окно, за спиной комбрига.

Слюнев, в очередной раз кричал, но Егору было все равно. Егор упорно смотрел отсутствующим взглядом сквозь Слюнева. И если переводил его куда, то останавливал совсем не на комбриге. Егор вовсе, словно его никто не видел, засунул мизинец в левое ухо, и отрешенно трусил им, как если бы потерял способность слышать, и как делают люди, которых вдруг оглушил какой-нибудь неожиданный громкий шум, или хлопок, или грохот. Или тот человек, который не желает слушать, всяческим образом показывая это собеседнику. Высунув палец из уха, Егор демонстративно его осмотрел, и уставился туда, на что ранее остановился его взгляд.

Егор, в глубине души торжествовал:

«Получил то, что обещал! — думал Егор о Кузине. — А значит, я не пустомеля! Никто, никогда, этого не скажет!»

Вернувшись в расположение, Егор стал разыскивать Кривицкого. Он уже знал, что у Генки, на Жуковского, подорвался солдат-кинолог. Егор нашел его; заметил в беседке, на заднем дворе, он курил и пил чай со сгущенным молоком. Егор сдал оружие и снаряжение. Удивился, не найдя в палатке пьяного Стеклова, взял из тряпичного мешка под кроватью четыре бутылки пива и вышел во двор, спросив у дежурного: где Стеклов?

Как оказалось, Стеклов был в медицинском пункте бригады.

— Тебе какого, Ген… «Старый мельник» или «Балтику»?

— Давай «Балтику», — расстроено поглядел Генка.

— А где «Собака»? — намеренно спросил Егор.

— Да, он с бойцом, в медпункте!

— А-а! А я-то думаю, как же это — пиво — есть… Стеклова — нет! Я тут как-то смотрю на его бесхозное валяющееся тело, на койке… — задумчиво начал Егор. — А он, вдруг поднимается, усевшись на кровать с дурным выражением лица…

— Дурное лицо? — безрадостно переспросил Кривицкий.

— Да. Смотрю на него и думаю: после сна, оно у всех дурное — неряшливо дурацкое, а у пьяниц… оно придурковатое вдвойне! — тут Генка неожиданно разразился заразительным смехом, а вслед ему и Егор.

— Он, сегодня, разом протрезвел! — сказал Кривицкий. — А я, Егор, сегодня, чуть башки не лишился! Тут не пиво надо пить, а водку… чистыми гранеными стаканами! Представь, черт меня дернул, идти рядом с кинологом! Да и честно говоря, я и не заметил, как рядом с ним оказался… Иду на Малюкова ору… Скотина, идет опять, как грибник — «подобочиновики» насаживает на иглу, улыбается. А тут эти «стаканы» — омоновские… ну, на это Бойко есть… я уже ему и не говорю, он сам знает, что делать…

…И тут ка-а-ак дол-ба-нет!

Кривицкий замолчал, словно онемел. И тогда Егор, догадавшись, что Генка застрял в своих воспоминаниях, не дожидаясь Генкиного прозрения, пихнул его в бок.

— Ну, что там было?

— Да, хрен его знает, я только вижу: из клубов дыма Бойко летит… Блин, как в кино… будто кто могучий взял и швырнул его, как тряпку… Я не знаю, с какой уж скоростью, но скорость свободного падения там точно присутствовала. Бац! Об землю… и раскрылся. Как горшок фарфоровый расквасился!

— Ничего… скоро домой, Генка! — не найдя, что ответить, подытожил Егор. — А где стекловский Брайт?

— Так он теперь везде с собакой ходит…

Непринужденно разглагольствуя о самых разных вещах: о «Собаке» и «собаках» (так, между собой, дразнили Стеклова и его кинологов), о фугасах и минах, о предстоящем возвращении домой, Егор и Кривицкий сидели в беседке, на заднем дворе саперной палатки. И что бы там не говорили, как шутят иной раз между собой мужики, разговор, зачинаемый о работе, оставался разговором о работе, и не каким образом не сводился к разговору о женщинах. Скрытые потускневшей за зиму маскировочной сетью беседки, их лиц не было видно, и едва были различимы голоса, и только вылетающие в сторону бетонного забора пивные бутылки, что иной раз беззвучно перелетали через преграду, а иные, неуклюже задевая твердолобую стену, кололись, падая наземь монетным, «зеленым» золотом — чистым и сияющим.

— Никто, Ген, ты слышишь… никто, никогда не скажет, что это был героический период чеченской войны. Минной войны! Никто… Что это было время личной отваги и мужества, и что несомненно и очевидно, — фантастического риска и везения… Ведь не иначе, как везение… вернет нас домой!

— Сплюнь, Егор!

— Ну, я не суеверный! — отмахнулся Егор. — Думал, что и ты не такой… Ты же бывший повар! А говорил: нет разницы, в какую очередь лавровый лист закладывать…

— Ага, а сам… То приснилось, то показалось, то померещилось… ласточки низко летают…

— Ты о чем? На что намекаешь?

— Шучу! Везения, здесь процентов двадцать… Опыт, Егор! Опыт — на все восемьдесят! У тебя вот, он есть. А у меня… — Кривицкий махнул рукой. — Откуда ему взяться?

— Из кулинарии! — шутил Егор.

— Ну, да… Солдата чуть не угробил!

— Ладно тебе, Генс, не кори себя! Жив солдат-то!

— Знаешь, что самое страшное? Что никто и никогда не вспомнит, что ты был главным героем этого периода войны, ты будешь в тени, потому как не оказался на пути прорыва двух сотен боевиков и выжил; не штурмовал дворец Дудаева и не водрузил знамя российского; не снес, к чертям, мост под которым подорвался генерал Романов… И даже если бы и снес… героем бы не стал. Ты же слышал, сколько раз говорили: за что отмечать? Ты делаешь свою работу, за которую получаешь деньги. Нет, в этом ничего выдающегося, особенного! Это — твоя работа! Радуйся тому, что ты перехитрил многих боевиков с их минами-ловушками, обманул их; спас много тысяч чужих жизней, и если тебя, конечно, не волнует кто они, каждый из них, тобой спасенный, — живи спокойно, наслаждайся жизнью! Твое время, значит, не пришло!

— Надо отлить…

— Да, точно… На холоде, пить пиво приятно первые пятнадцать минут… Потом, все в лед превращается!

— Верно, давай в палатку? Там уж, наверное, все собрались, — предложил раздобревший Егор, по-детски улыбаясь и укладывая «желтый» узор на почерневший снег у забора.

— Пошли…

В палатке по-прежнему было не протолкнуться. В самом центре — толпились солдаты. Невозможно было понять, что происходит. Небрежно распихивая стоящих, Егор двигался к своей кровати. Генка звонко рявкнул, после чего солдаты расступились. У пышущей жаром печи, вытянув к ней босые ноги, сидел кинолога Бойко, с обклеенным лейкопластырем лицом, и рассказывая о печальной потере собачки: