Чтение онлайн

Почти каждый из пропавших за пределами Атриви-Норд людей незадолго до исчезновения потерял близкого человека. Мужа, отца, сына, дочь… Неужели отец прав? Эскилль отказывался в это верить. Отказывался верить в слабость духа людей, чьи тела закалены вечным холодом. Отказывался признавать, что их вера в святую силу пламени мертва.

Вечером был новый патруль, и Эскиллю пришлось сосредоточиться на собственной осторожности, а значит – прогнать на время мысли о горожанах Атриви-Норд, которые исчезли где-то в лесу или снежных пустошах Крамарка.

Но вернуться к ним пришлось.

Эскилль отчего-то решил, что, поправившись, Бия уедет как можно дальше от Атриви-Норд. Как можно дальше от холодящих кровь воспоминаний. Но Бия была здесь – на границе между еловым лесом и Ледяным Венцом.

Новое платье, как и в прошлый раз, подрано, в побелевшей руке – кинжал. На лице корочкой застыли слезы, а в васильковых глазах, что смотрели в небо – страх.

Казалось, вендиго, упустивший свою жертву, ее все-таки настиг.

Подарки от духов зимы, желающих получить причудливые наряды – и непременно красивее, чем у других – не заканчивались. Хрустящее, словно ледок на ведре с водой, сахарное печенье (Сольвейг догадывалась, что выпекли его из снега, но все равно с удовольствием съела свою часть десерта, а вторую протянула Дагни), бусы из льдинок, хрустально-ледяная тиара, браслет из тончайшего ажурного серебра, которое слишком сильно напоминало иней. И только один дух зимы – хрупкая поземка-скиталица – догадалась спросить:

– Чего ты хочешь?

Сольвейг, встрепенувшись, нарисовала в воздухе знак вопроса. Поземка, вздохнув, покачала головой. Она была безволосой, но прозрачность ветреного тела сглаживала ее диковинный вид. И если речь метелиц лилась гладкой рекой, вьюги больше плакали, чем говорили, пересмешницы роняли украденные у других слова, то голос поземок-скиталиц был словно выдох – нежный и едва слышимый.

– На вопросы не мне отвечать, – прошептал дух зимы. – Просьбу твою исполнить я не сумею. Могу лишь что-то подарить – то, что потрогать можно. Еду… предмет…

Сольвейг вздохнула. Значит, вопрос о Летте придется отложить.

На всем белом свете существовала лишь одна вещь, способная хоть немного приглушить ее тоску по сестре. Она с улыбкой склонила голову набок, выставила руку, сжав ее в кулак, и провела невидимым смычком по запястью.

– Скрипка, – разгадав ее знаки, рассмеялась Хильда. – Эта чудная сирена хочет скрипку.

Поземка-скиталица вряд ли знала, что такое скрипка. Ни слова ни говоря, она исчезла – наверняка торопилась узнать от сестер, что это значит.

Их молчаливая работа продолжалась: никто из швей похвастаться особой словоохотливостью не мог. Оживленность Дагни после откровенного рассказа Хильды испарилась – даже превращенный в сладкий сок снег не помог. Сольвейг понимала ее настроение. Оттого так тяжело было гнать от себя пропитанные горечью мысли, что швеям она ничем не может помочь. Теперь она в одной упряжке с ними: со снежным полотном на коленях, с зачарованной иголкой в руках и полным неопределенности будущим. И где-то между всем этим колкими льдинками рассыпался страх.

Сольвейг приказала себе сосредоточиться на рисунке, который она выкладывала по подолу широкой снежной юбки. С помощью ягод и хвоинок она изображала танцующих на снегу людей. Получалось красочно и очень необычно.

Отлаженные, выверенные движения рук прервало появление поземки-скиталицы. В руках дочь Хозяина Зимы держала скрипку, красивей которой Сольвейг и представить себе не могла. Скрипка была хрустальной, с тончайшими струнами – то ли из ледяных нитей, то ли из лунного света, то ли из зачарованного серебра.

Изумленная, Сольвейг потянулась навстречу хрустально-ледяному чуду. Взяла скрипку в руки – бережно, будто была огнем, и боялась, что от ее прикосновения та растает. Поземка-скиталица не стала дожидаться, пока Сольвейг, очнувшись, сыграет. Вечная странница, она вряд ли была поклонницей игры на музыкальных инструментах. На ледяную сирену поземка смотрела так, будто мысленно вопрошала: и что ты в этих скрипках нашла?

А Сольвейг целой жизни бы не хватило, чтобы объяснить. Есть чувства, которые словами не измеришь.

Она с тоской взглянула на лежащий на полу отрез снега с выложенным на нем узором, перевела взгляд на скрипку… «Сначала дошью платье. Только трону струны – и не удержусь, чтобы не сыграть». Пальцы ломило, в них просыпался какой-то зуд – фантомная боль, кажется, старая целительница Магнхиль это так называла. Пальцам Сольвейг все это время не хватало скрипки, будто та была частью ее существа.

Убедив себя сначала закончить наряд, она со вздохом положила на пол скрипку. Шить второпях не позволяла гордость – мама учила ее все, за что Сольвейг ни возьмется, делать на совесть. И платья она сошьет такие, чтобы радовалась мамина душа, что плескалась сейчас в Фениксовом море, плавала с огненными саламандрами наперегонки.

Сольвейг не сумела защитить родную сестру, обманула ожидания всей семьи Иверсен, потеряла единственное свое достояние – голос сирены, и так и не спела самую главную в своей жизни – целительную, чудодейственную Песнь. У нее так мало поводов заставить маму гордиться… Незачем лишать себя еще одного.

Внешне оставаясь хладнокровной (как и положено ледяной сирене), а изнутри сгорая от нетерпения, Сольвейг дошила наряд. Тут же вскочив, нетерпеливо потянулась к скрипке. Хильда понимающе усмехнулась и, готовая слушать, отложила в сторону свое шитье. Хмурая Дагни и бровью не повела. Она продолжала корпеть над строчкой, которая все никак не удавалась, распарывая ее и прокладывая снова.

Сольвейг заиграла – привычно и легко, будто не расставалась со скрипкой ни на мгновение. Мелодия подхватила ее и понесла по волнам, стирая печаль и тревогу. Тоска в груди – ощерившийся зверь, волком воющий на луну ночами, – и та присмирела. Сольвейг прикрыла глаза, ощущая себя созданием вне времени и пространства. Подхваченной ветром сосновой иголкой.

Самим, затерявшимся в горных пиках, ветром.

Она опустила скрипку. Хильда, забывшись, промокнула уголки глаз лежащим на коленях снежным нарядом.