Чтение онлайн

Выбравшись на песок, мальчик некоторое время разглядывал находку, тряс ее на предмет изгнания нежелательных жителей, прикладывал к уху и даже попробовал выдуть какой-либо призывный зов. Ничего не вышло, но Эссиль не отчаивался. Папа должен уметь обращаться с такими штуками – в это он верил со всем своим мальчишеским пылом, и от его призывного сигнала небеса еще содрогнутся.

Захотелось пробежаться. Он припустил во весь дух вдоль самой кромки прибоя – так, чтобы ноги не вязли в песке. С раковиной бег оказался сущей морокой – она болталась в руке невпопад, да еще и оказалась отнюдь не легкой: рука быстро устала. Нахмурившись, Эссиль остановился и поскреб в затылке – что же делать с такой громадиной?.. Но решение нашлось быстро: вдоль берега валялись плети высушенных водорослей – длинных, прочных и гибких. Наматывая их на раковину, продевая сквозь гребни и подвязывая в нужных местах, Эссиль получил вскоре некое подобие сумы. Сообразив, что даже в таком виде она будет колотить его по ребрам, мальчик еще и опоясался этими жгутами, накрепко зафиксировав находку в неподвижном положении. Хвала Богам, что с одной стороны костяные гребни у раковины отсутствовали.

Вот теперь бежалось куда веселее. Через несколько минут Эссиль достиг своей ватажки. Приятели заметили приближение бегуна загодя, и даже успели поспорить, что у того закреплено на поясе, но никто, конечно, не угадал.

Раковина вызвала совершеннейший восторг: так уважительно Эссиля по плечу никогда не похлопывали, а Сати так на него не смотрела еще ни разу. Сейчас в ее глаза можно было нырнуть с головой, а может, и что-то тоже отыскать там, на самом дне – но о том было страшно и помыслить. Такие взгляды способны вскружить голову кому угодно, Эссиль их смущался. Волнения такого рода будоражили кровь и лишали покоя, он тряхнул кудрями и выкинул это все из головы – ведь он и без таких странных взглядов находился на верху блаженства. Тут друзья стали показывать собственные трофеи… Что ж, они тоже без дела не сидели, и вскоре выяснилось, что Эссиль не самый великий и доблестный герой, а всего лишь один из равных. Но это его не сильно расстроило – с такой раковиной он будет героем у своих родителей, и вот это сомнению не подлежало абсолютно.

Навосторгавшись и наговорившись вдоволь, компания призвала своих крылатых коней, оседлала их и взмыла в небо. По правую руку от Эссиля летел Форти, а по левую – Сати, им было весело и вольготно. Пустив своего Аркуна во весь опор, мальчик подставлял ветру горячее лицо, и желанная прохлада материнскими ладонями взъерошивала непослушные кудри. Когда кони утомились, а солнце опустилось к самой земле, они полетели каждый к своему дому.

Мама провозгласила Эссиля Наиглавнейшим Королем побережья, а папа что-то сотворил с раковиной, и даже приделал к ней удобный шнурок. Теперь в нее можно было протрубить, но испытания решили отложить на потом, дабы не перебудить засыпающий Остров. После был ужин и сказка о людях – Эссиль под мерный голос отца начал размякать и погружаться в уютную дрему. Когда папин голос умолк, он сквозь полусон почувствовал поцелуй мамы, услышал «добрых снов, ваше наиглавнейшество» и с улыбкой заснул.

Снилось ему, как он поднимается на Аркуне к солнцу, и призывный сигнал его превосходнейшей, великолепнейшей раковины разносится по побережью во все концы света. Боги благосклонно взирали на него с небес, островитяне – с теплых песков, а люди – со своих далеких, черных пашен.

Течение тут ярилось и пенилось ощетинившимися гребнями волн, накатывая и ударяя утлую посудину в покатые смолистые бока. Ветер свирепствовал не на шутку, силясь опрокинуть лодку с незваным гостем в пучину. Однако старый Ойон дело свое знал крепко – судно стонало, прогибалось под натиском стихий, но всякий раз настырным поплавком взлетало на очередной гребень волны непобежденным.

Ладони ныли, одежда насквозь промокла, приготовленные припасы как-то умудрились выскользнуть за борт, но Най без тени сомнения правил на восход. Здесь отступать уже поздно. Передумать и отступить можно было раньше, пока еще прощальные огни Архипелага маячили за кормой. Когда еще один за другим исчезали из виду рыбаки, откладывающие в сторону снасти и хмуро глядящие на очередного безумца, посмевшего кинуть вызов Богам. Разве придет таким в голову, что они, пришпиленные к прибрежным водам, как насаженная на кукан плотва, сами-то безумцы и есть. Обреченные на нескончаемую, однообразную никчемность самой жизни. Живущие от улова к улову и только уловом, а иные еще и воровством… Забывая, что Боги благоволят дерзким. Не смея бросить вызов судьбе.

Хотя, в рыбацких трущобах жили и те, кто радовался такой жизни. Что же, каждому свое.

В борт ударило куда сильнее, чем прежде, добрых пол-ведра плеснуло через планшир, и Най досадливо поправил руль. Будет забавно, если он зазевается и сам сверзится вслед за своими припасами за борт. Это обычная морская зыбь, но и она может перевернуть суденышко, если сидеть и считать ворон. Или чаек, в данном случае…Уж шторма-то всяко можно не ждать, иначе мудрый Ойон ни в жисть не выпустил бы его сегодня в море, тем более на своей посудине. Куда страшнее было там, впереди – где гуще давило небо, провисая вдали иссиня-черным подбрюшьем, и где порой сверкали зарницы – пока бесшумно, как блики на каплях росы. Куда с непреклонной решимостью несло Ная течение. И чем дальше он отходил от Архипелага, вдруг подумалось ему, тем бег лодки становился стремительней. Ну хоть какой-то отдых рукам.

Спустя час Най достиг преддверия Порогов смерти. Синюшная мгла разливалась впереди от края до края, гася солнце. Стремнина и не собиралась усмирять свой бег —лодка летела, словно касатка на перепуганный сельдяной косяк, свист ветра в ушах заглушал изрыгаемые Наем непотребства. Он уже сверх меры нахлебался соленых брызг и потихоньку его начинала мучить жажда. Баклага с пресной водой, вернее ее крышка как-то сгинула – и в этом он мог винить только свое ротозейство; осталось лишь бессильно пялиться в разбухающий на глазах мрак да сквернословить. В воздухе что-то посверкивало, но грома Най так и не услышал. Значит, это не грозы, а какая-то очередная каверза Богов, хранящих заповедный край земли от любопытных взоров. От Богов Най каверз не ждал, иначе вряд ли отправился бы в такое отчаянное путешествие. Эсхилле, покровительнице рыбаков и матросов, он уже угодил, не тронув без спроса чужую посудину. Морскому Владыке была принесена исправная жертва – он выкупил у одного из рыбаков его сегодняшний улов и отпустил полуживых рыбин обратно – Владыка это любит, и осерчать сегодня не должен, ну разве что глупый смертный сунется куда не следует. Ну и самой грозной богине – мойре, покровительнице судьбы Аклиссе он исповедался в храме еще на берегу, окропив ее идола собственной кровью. Покровительница должна быть довольна: кровь – это жизнь. Аклисса тратит свои силы на нас, смертных – и силы эти должны поддерживать в ней сами люди. И, кстати, ни одной капли еще не ушло втуне – уж на судьбу-то Наю жаловаться не приходилось. Вот и проверим ее благосклонность еще раз.

Спустя полчаса течение начало замедляться, и Най увидел сами Пороги. Пена ватным одеялом колыхалась впереди под аккомпанемент неистового грохота. Кое-где, опадая к самой воде, пенный покров обнажал зазубренные пики рифов, напоминающих акульи зубы. Спав с лица, помертвев, Най в ужасе проследил, как неистовый прибой сшибся с одним из скальных рядов и рассыпался вдребезги, разлетевшись в разные стороны и вверх, взвившись на двукратный рост самого Ная. Это выглядывали зубы самой смерти, соваться туда было сущим безумием.

Либо информаторы врали напропалую, либо дело обстояло самым паршивейшим образом – живым на Острове делать нечего, и путь туда лежит лишь через врата небесного мира. Пока Най свыкался с этой мыслью, он вдруг понял, что течение утаскивает его все дальше от скал. Там, за спиной, стремнина неслась с сумасшедшей скоростью, и, как ему вдруг пришло на ум, опоясывало так весь Архипелаг. Но чем ближе ярились Пороги, тем медленнее шла лодка. Но шла она все равно мимо, мимо – примерно часов через пять перед его взором откроются Чертоги Кракена, а уж там ему точно несдобровать. То есть он сейчас должен сам сунуться в эту пенную акулью пасть, или течение вынесет его туда, где Аклисса будет бессильна что-либо изменить. Не иначе покровительница решила свести его с ума, заставляя выбирать из двух смертей более легкую и быструю. Разве она может спасти?! Верная смерть! Но ведь пацана, совершенно одного и того же, ваяли лишь те люди, которые прошли именно здесь! Здесь! Все как один!!!

Най, чувствуя, что времени на раздумья совершенно не остается, с остервенелым ревом резко дернул руль. Лодка едва не перевернулась, Най опомнился и уже аккуратно, насколько диктовали ему остатки рассудка, направил лодку поперек течения – туда, где бесновались спятившие волны. Он несся к своей неминуемой погибели, и лишь непреклонная вера удерживала от того, чтоб не сойти с ума от страха. Поворачивать без толку: за стремниной, как он начал подозревать, смерть везде, а у кракена она в разы страшнее и мерзостней. Да, может еще и не поздно вернуться – но зачем тогда все? Стремления, поиски, глупое убийство, изматывающее махание веслами… Сердце едва не выпрыгивало из груди, от грохота прибоя он оглох – пути назад не существовало. Он все поставил на карту, и, если ему суждено сгинуть здесь, значит так и предначертано Аклиссой. Мойре он предъявит претензии после, если ему представится такая возможность.

Тут один из мерцающих в небе огней – тот, который он когда-то принял за молнии, вдруг метнулся к его лодке, и устроился на носу. Най не успел ни удивиться, ни испугаться – лодка с разгона впечаталась в первую гряду смертоносных камней, глубоко увязших в хлопьях рваной пены, пытаясь пройти меж ними, проскользнуть…

Кажется, Най что-то кричал, понося Богов почем зря. Кажется, он все же умер от страха прежде, чем нос его лодки должен был разлететься в щепки – но мгновения шли, а Най все еще оставался жив и даже мог что-то соображать. Изумление, накрывшее его через некую толику вечности, вытеснило из души животный страх, и Най обнаружил себя все в той же лодке, благополучно скользящей средь сущего безумия. Рифы, равно как и беснующиеся пенные волны, оказались всего лишь иллюзией, фантомом, навеянным Богами для людей, твердо верящих своим глазам. И если Най не вычислил бы свой единственно верный путь, он, конечно, повернул бы вспять, возвратившись на Архипелаг по длинной спирали. Ибо человеку разумному присущ страх, и он же уберегает его от неминуемой смерти. И он же, как выясняется, является единственным препятствием на пути к недостижимому.