Песни над облаками
Шрифт:
Она спела «О Dieux! Que de bijoux!» умело и с живым весельем, вызвавшим почти рев восторга потрясенной публики. Только двое из всех присутствующих знали, каким мучительно-горьким было для нее это веселье, и не было тех, кто не восхищался ее мастерством. Зрители по достоинству оценили ее пение, прекрасно понимая, что мастерство это было всего лишь малой толикой того, что певица сама вложила в свое исполнение. Она была вдохновленной, вкладывала сердце и душу во все, что пела, в свою интерпретацию роли, и публика отозвалась со всей чувственной глубиной итальянского характера.
Наконец, Канди запела последнюю арию. Несмотря на ощущение полной обессиленности, голос ее продолжал парить с новой силой и чистотой. Слова, которые она пела, были полны живой надежды, утверждая триумф добра над злом, света над тьмой, и ей самой казалось, будто они поднимают ее ввысь, придавая ей новые магические силы, изгоняют всю ее напряженность и слабость и дают возможность довести до конца это суровое для нее испытание. Последние ноты выдернули весь зал из кресел и заставили Лоренцо Галлео вздохнуть с облегчением и удовлетворением.
Овации продолжались и продолжались. Слышались одобрительные возгласы и топанье ног, летели цветы. Масса людей, заполнивших старый флорентийский театр, чтобы услышать новое и пока неизвестное английское сопрано, демонстрировала свой восторг в свойственной итальянцам манере. Цветы все больше и больше нагромождались у ног Канди, и она вновь и вновь, выходя на поклон, смотрела на них в полном недоумении. Сначала Канди была полна недоверия, но через несколько минут ее охватила сущая паника. Почему ей не дают уйти? Она хочет уйти… Шум был оглушительным и немного пугающим.
Во время десятого выхода на поклон букет оранжерейных роз попал ей в обнаженное плечо, и, будучи в напряженном состоянии, Канди почти отпрянула назад. Ее взгляд встретился с глазами синьора Галлео, который стоял внизу перед сценой. Маэстро кивнул и исчез. Минуты через две, когда она вновь оказалась в кулисах, Лоренцо был уже там, встречая ее.
— Brava, brava! — Сияя от восторга, он взял руку девушки и поцеловал. — Я знал это! Я был уверен! Ты была восхитительна!
Канди ничего не сказала. Оглушительный рев зала продолжался. Лоренцо с беспокойством посмотрел на девушку.
— Да, тебе уже достаточно. Я видел это снизу, вот почему поднялся. Больше не будет никаких поклонов. Я сам поговорю с ними. Габриэла! — Он помахал одной из хористок. — Проводи синьорину Уэллс в гримерную.
Канди обрела голос как раз вовремя, чтобы крикнуть ему уже вслед:
— Синьор Галлео…
— Да? — Он мгновенно вернулся к ней, его круглые черные глаза сверкали с отеческой гордостью. — Что такое?
— Я хотела поблагодарить вас. Вы так много для меня сделали. Спасибо, что помогли мне пройти через все… все это.
— Дитя мое… — начал он, но она его перебила:
— А теперь мне нужно уйти. — Канди произносила эти слова быстро, однако решительно. — Графиня ждет меня. Как только я переоденусь…
Он долго и серьезно смотрел на нее.
— Канди, ты уверена? Это твоя ночь. Это переживания, которые никогда не повторятся. Ты должна быть здесь, во Флоренции. Княгиня Ванчини дает прием в твою честь…
— Поблагодарите за меня княгиню, хорошо? Передайте ей от меня большое спасибо. — Глаза девушки были большими и напряженными, но очень серьезными. — Скажите ей, что я с удовольствием пришла бы на прием, но меня срочно вызвали…
Повисла тишина, затем Лоренцо взял ее руку и крепко пожал.
— Bene, дитя мое, я понял. Бог с тобой. Уверен, ты найдешь добрые вести в конце твоего путешествия.
В гримерной ее уже ждала графиня. Обладая в этом деле большим опытом, итальянка помогла ей быстро переодеться и снять грим. Она видела представление и теперь тепло поздравила девушку с успехом, но мысли Канди были далеко, и она не совсем понимала, о чем ей говорит мать Микеле.
Лоренцо, действуя быстро, организовал все так, что поклонников и нежеланных визитеров держали подальше от гримерки Канди, и когда настало время ей и графине выезжать, двое швейцаров и сам синьор Галлео были рядом, чтобы проводить их через давку у служебного входа в театр. Графиня подняла воротник своего манто и повязала голову шарфом в попытке скрыть свое лицо, но, как только они добрались до машины, один из репортеров, плотно сжатый толпой людей, узнал ее, и интерес к двум женщинам удвоился. Это был почти пугающий момент, но швейцарам как-то удалось безопасно усадить их в лоснящийся кремовый «ситроен» Анны, и шофер мгновенно отъехал, ловко миновал приливную волну фотокорреспондентов и вывел машину на старые улицы оживленной Флоренции.
Когда они отъезжали, кто-то поспешно что-то сунул в окно Канди, но только оказавшись уже далеко, она поняла, что это букет цветов. Девушка взглянула на приложенную к нему карточку. Сначала она ничего не могла различить — в машине было темно, затем в свете проносившихся мимо электрических фонарей наконец смогла прочесть:
«Поздравляю. Микеле».
Они ненадолго остановились у отеля «Микеланджело», чтобы Канди смогла забрать свои вещи, затем отправились в аэропорт. Истощенная и физически и душевно, девушка всю дорогу молчала, ее спутница тоже почти не говорила. И только когда они сидели в зале, ожидая посадки на рейс до Женевы — графиня заранее заказала два билета, — обе сделали попытку нарушить тишину. В конце концов, Канди это удалось. Просто она кое-что вспомнила.
— Катерина… — неуверенно начала она. — Она… она знает о Микеле?
Графиня откинулась на спинку кресла и, медленно повернув изящную головку, задумчиво и немного обеспокоенно посмотрела на девушку.
— Я думала, ты сама догадаешься, — тихо проговорила она. — Катерина поехала с ним.
— Ох! — выдохнула Канди. — Конечно…
Почему-то до этой минуты она почти не вспоминала о Катерине. Естественно, она должна быть с Микеле. Он нуждается в ней больше, чем в ком-либо еще… Ее же единственный предлог поехать к нему — просьба его матери. И Микеле никогда не узнает, как сильно ей самой хотелось быть рядом с ним.
Их самолет вылетал около полуночи. С небольшой группой других пассажиров они прошли к нему под мелким холодным дождем. Канди не боялась летать и, когда стюардессы прекратили суетиться вокруг них, а лайнер, как огромная трепещущая птица, взмыл в хмурое ночное небо, впервые за весь вечер почувствовала, что охватившее ее напряжение понемногу ослабевает. Что бы ни случилось, сейчас она на пути к Микеле, и каждая проходящая секунда делает его все ближе.
Но к тому времени, когда стюардесса принесла ей чашку чаю, которую она сама попросила, эмоционально измученная Канди уже крепко спала.
Она проснулась часа через два и обнаружила, что они все еще находятся воздухе, а за окнами царит черная февральская ночь. Большинство пассажиров крепко спали, но, искоса глянув на изящный профиль графини, Канди увидела, как дрожат ее длинные ресницы. Через несколько секунд, как будто почувствовав, что за ней наблюдают, графиня открыла глаза и повернулась.
— Проснулась? — спросила она.
— Да, — ответила Канди и вдруг пожалела, что проснулась так рано. Чувство покоя и расслабленности, которое она испытала во сне, сразу испарилось, будто его и не было.