Чтение онлайн

— Можно уходить, — говорит он с усмешкой, — лучше уже не будет.

Извиняюсь, что так неказисто все вышло.

— Наоборот, — восклицает он, — это был чрезвычайно ценный опыт. Во-первых, я избавился от искушения снова подступиться к Моцарту — играть его можно только с абсолютным чувством своей правоты, иначе он от тебя ускользает. Во-вторых, у меня нет желания играть с оркестром.

— Можно нанять составы гораздо лучше, — протестую я, — и превосходных дирижеров.

— Побереги денежки. — Смеется. — В первом отделении, нравится тебе это или нет, я планирую сыграть Баха соло. После антракта попробую выдать несколько собственных композиций, вариаций и разных тем из хасидских мастеров. Будет что-то новенькое, согласен?

— Прекрасно, межкультурные опыты неплохо продаются. Тебе точно не нужно никого в пару — певца какого-нибудь, пианиста?

— Нет уж, хотят Рапопорта — его и получат в чистом виде, без приправ.

— Да у тебя, похоже, чуть прибавилось энтузиазма, — осторожно замечаю я.

— Почему нет? — по-еврейски вопросом на вопрос отвечает он. — Часто ли имена людей моего возраста красуются крупными буквами на афишах Роял-Альберт-Холла?

Называю Фрэнка Синатру, Диззи Гиллеспи, Пабло Казальса — все мимо. Смотрит пустыми глазами, словно слыхом о таких не слыхивал.

— А в царской ложе будут представители королевской семьи? — интересуется он. — При твоем отце были.

— Времени маловато, но какого-нибудь герцога постараемся залучить.

— И мне что, надо будет делать книксен?

— Прекрати, а?..

Охватившее его веселье почти переносит нас в прошлое с его мальчишескими перепалками. Осторожно закидываю удочку насчет еще одной программы, дескать, целый вечер неразбавленной скрипки для многих ушей может оказаться не под силу. А не подготовить ли ему одно из тех двух мендельсоновских трио, которые, как говаривал доктор Штейнер, он чувствовал глубже всякого иного скрипача? Камерная музыка в первом отделении убережет его от неустанного внимания критиков и подогреет зрительский интерес к дуэту скрипки с роялем или скрипичному соло во втором. В этом регионе у меня найдется пара-тройка незаурядных пианистов, можно попробовать; хороших виолончелистов здесь вообще пучок за грош.

— Тебе будет хоть немного полегче, — уговариваю я.

— Я подумаю, — начинает поддаваться он.

— Ведь так же лучше, — напираю я.

Через такие уговоры он уже проходил — с моим отцом.

— Кому лучше — мне или тебе? — вскидывается он.

— Какая разница, — отвечаю. — Мы с тобой оба исполнители, мы на одной стороне. Потому-то нам и надо обсудить и согласовать программу — твое чутье плюс мой опыт.

— «Должно делать то, что велит тебе менеджер твой», — цитирует этот кривляка.

— Мендельсон в первом отделении, Бах и Бешт после антракта? — не отступаюсь я.

— Посмотрим.

А когда мы уже подходим к фургону, он замечает на той стороне улицы трех бородатых евреев в черных пальто и шляпах, поспешающих по своим священным или каким-то иным делам. В Манчестере несколько еврейских районов, на севере и на юге, и некоторые из них сплошь ортодоксальные.

— Тебе нужно на вечернюю службу? — спрашиваю участливо.

Он качает головой, но в голосе больше не звенит elan [94] , и наше возвращение в Тобурн проходит в бесцветной тишине. Его ждет тяжкая ноша, одергиваю я себя. Непросто будет найти равновесие между самоуглубленной жизнью, творчеством и публичностью. А поскольку эту ношу, в числе прочих, взвалил на него я, придется незаметно отслеживать каждый его шаг на этой стезе. Возни с ним, конечно, будет много, зато выхлоп — и творческий, и финансовый — оправдает все труды и траты. Мир обретет утраченное чудо, скрипка вернет себе былую славу, а фамилия Симмондс вновь сделается приоритетной для каждого музыкального таланта.

— У тебя есть записи твоих сочинений? — спрашиваю я, когда автомост в Тобурн остается позади.

Опять качает головой, стучит пальцем по лбу.

— Все тут, — отвечает он, и мне становится не по себе, — но прежде, чем выйти с этим к публике, я сыграю тебе. Помнишь, Крейслер любил писать нечто в стиле композиторов эпохи барокко? Это в общем и целом надувательство, но что-то в таком роде я делаю с хасидскими мастерами.

— В смысле?

— Я придумываю мелодии, но приписываю их великим раввинам прошлого, благодаря чему их в ешиве почитают и любят.

— Ты пишешь их заранее или импровизируешь?

— Когда как. Могу на какую-нибудь свадебную тему зарядить импровизацию минут на двадцать.

Мамочки родные, ахаю про себя. Такого чуда концертные залы не слыхали уже лет сто; так умел разве что какой-нибудь Паганини и один джазмен из Нового Орлеана, он свою музыку прямо с ходу и придумывал. Да стоит хоть раз выпустить его перед знающей аудиторией, и я сделаю для возрождения музыкального искусства больше, чем любой кукловод со времен Дягилева.

— Послушаю с превеликим удовольствием, — говорю. — Утром мне надо ехать в Лондон, но я быстро вернусь и сразу вызову к тебе на прослушивание всех достойных пианистов и виолончелистов. И сниму для тебя рядом с домом помещение для репетиций. Как раз нанял себе помощницу. Если тебе что-нибудь срочно понадобится — новые струны, партитуры, бумага, — позвони по этому номеру Сандре Адамс, и она тебе мигом все доставит.

Вижу его опрокинутое лицо, и до меня сразу доходит, какую грубейшую ошибку я совершил.

— Прости, — обрываю себя. — Тебе, наверное, нельзя общаться с нееврейкой, твои тебя осудят? Вот я сглупил. Забудь о том, что я сказал. Если тебе что-нибудь понадобится, позвони мне в Лондон, и я передам тебе все это через стойку администратора в «Рояле». Он оказывает мне мелкие услуги, я у него в подвале храню свои вещи между приездами, чтобы не таскать с собой туда-обратно по железной дороге. Я ему опишу, как ты выглядишь, и предупрежу, что ты можешь к нему обратиться. В любом случае не беспокойся. Мы все проделаем так, что твоей веры и твоих близких это не коснется. Не для того мы с тобой все это затеяли, чтобы облажаться.

Смотрит поспокойнее, но все равно еще потрясен. Он что, решил, что я хочу его подставить? Или у него с незнакомой женщиной автоматически ассоциируется секс? А как насчет чувства меры?

— Послушай, — говорю, — никто и никогда не делал того, что собираемся сделать мы. Ни один артист не возрождался после сорока лет простоя, ни один ортодоксальный еврей не удостаивался концерта в знаменитом зале, ни один импресарио не прозакладывал последнюю рубаху ради престарелого дебютанта. Нам обоим многому предстоит научиться. Давай будем двигаться постепенно, шаг за шагом. Доверься мне, я знаю, как надо. Я помогу тебе заслужить прощение.

— Значит, ты не отступишься?

— Отступлюсь? Всего несколько минут назад у тебя горели глаза. Ты хотел играть. А еще ты хотел выполнить обещание, перестать озираться, делать то, для чего был рожден. Ради чего стоит жить, как не ради того, чтобы выполнять свое предназначение? Бог дал тебе дар. Пользуйся им.

Мы снова на разных полюсах, но атмосфера разряжается. Его каменное, обтесанное ученостью лицо чуть смягчается — в самых уголках губ.

— Тогда на сегодня мы с тобой прощаемся, — тихо говорит он, тормозя в нескольких метрах от гостиницы, — и спасибо за концерт.