Чтение онлайн

Роль Сатаны в пьесе – самая сложная… Он не показывается из-под одеяла и почти ничего не говорит, но должен все время напоминать о своем присутствии.

Так и Сатана во мне. Я знаю, что он там, я чувствую, как он ворочается под одеялом, вздыхает, негодует, радуется – смотря по ведомым только ему сатанинским обстоятельствам, или по мере моей осатанелости… В редкие моменты и во мне он кричит: «Браво, няня!»… А стоит мне отдернуть одеяло – а там только взбитые подушки…

Я говорю, что все мы пророки, хотим мы того или нет. Кому-то являются истинные видения, кому-то – болезненные галлюцинации. Кто-то принялся учить других, кто-то промолчал… Но это не меняет дела…

Каждый из нас – посланник Бога на Земле, и за нами свобода выбора… Увидеть в себе пророка или ползти жалким пресмыкающимся по жизни? Увидев в себе пророка, решить об этом промолчать, или возвестить миру о том, что диктуют тебе небеса и преисподняя? Ну а где может оказаться в современном мире тот, кто решил возвестить о себе как о пророке? Конечно же, в сумасшедшем доме.

Я знаю, что писать пьесу с такими главным героями – это безвкусно. Помещать их в сумасшедший дом – тем более нелепо. Сколько подобных пьес уже написано и будет написано? А мне плевать. Мне нужно было разобраться с самим собой… И если вы стали невольными свидетелями этой разборки, извините… Я никого не хотел обидеть…

А знаете что, давайте договоримся воспринимать мою пьесу как анекдот. Хотите? Ну, вроде такого анекдота:

Мне все время хотелось ввести в пьесу действующее лицо: Маськина. Он бы все всем разъяснил… Хотя как-то не полагается по жанру. Но знайте, что если вам не нравятся пьесы про пророков в психушках, то представьте себе, что речь идет о Маськине и его друзьях, и вам сразу станет тепло и уютно! Ведь неважно, пророки ли ведут беседы, или смешные плюшевые игрушки, а важно то, что беседы эти все равно об одном и том же…

Эля – студентка Сорбонны.

Николай Прокофьевич Статский – отец Эли, новый русский, бывший олигарх, проживающий в доме на одной из набережных Парижа.

Елизавета Ильинична – мать Эли.

Жак – лакей.

Глеб – странствующий нищий.

Первый бомж.

Второй бомж.

Богато обставленная столовая в доме Статских. Рождественский ужин. За столом сидят родители Эли. Лакей молча разливает вино и уходит. Отец читает газету.

Мать. Ты можешь хотя бы в рождественский вечер перестать читать эту гадость? Пойми, мы давно уже не живем в России. Нам ничего не угрожает. Тебя все это не касается!

Отец. Твои бы слова да Богу в уши. Во-первых, это не наше Рождество. Наше будет только в январе. А во-вторых, у этих извергов длинные руки. Лучше бы мы поселились в Лондоне, а то неизвестно, как поведут себя эти лягушатники, если Кремль потребует моей экстрадиции. В Лондоне они покрепче, знают, с кем имеют дело…

Мать. Ну, успокойся… Если ты будешь тихо сидеть, то, может быть, тебя в конце концов оставят в покое.

Отец. Наоборот, Лиза. Совсем наоборот. Если я буду сидеть тихо, то они меня вычислят и придавят. Только наделав достаточно шума, можно чувствовать себя в относительной безопасности…

Мать (начинает плакать). Ну когда же это все закончится? Что за жизнь проклятущая, будь она неладна… Коля, и на кой черт тебе были нужны все эти миллионы, если ни одного дня у нас не проходит спокойно? Вечно то понос, то золотуха, то насморк…

Отец (подходит к жене и гладит ее по голове, пытаясь успокоить). Ну, успокойся Лиза, успокойся… Ты же знаешь, все это не для нас, а для Эли. Хоть дочь будет жить как человек, получит блестящее образование, найдет приличного мальчика, получит французской гражданство…

Мать (вытирая слезы и продолжая шмыгать носом). Ой, не знаю, не знаю. Эта учеба в Сорбонне – тоже ничего хорошего. Вчера явилась ночью, да какой там ночью, вообще под утро… Опять тусовалась с этими бунтарями, жгли костры на улицах, протестовали… И правда, может, нам стоило поселиться в Лондоне? Этот революционный дух парижской молодежи до добра не доведет… Эля вернулась совершенно простуженная и до сих пор не еще не выходила из своей комнаты. Только и слышен надрывный кашель… Никогда не думала, что в Париже бывает так холодно… И не только холодно физически, а зябко на душе!

Отец. Лиза, ну ты же сама всю жизнь мечтала жить в Париже, в доме на набережной, с видом на Нотр-Дам…

Мать (полностью успокаиваясь и подходя к окну, в котором виден на фоне вечернего неба Нотр-Дам). Мечты, мечты, где ваша сладость… Ты, Коля, и правда сказочник, подарил мне Париж… Но если ты такой волшебник, подари мне покой! Всем нам, хотя бы одну неделю покоя, без страха, без вечного обсуждения дел!

Отец. У всякого счастья есть цена вопроса… И мне кажется, что у нашего счастья цена вполне разумная…

Мать. Что с нами стало, Коля? Помнишь, в конце восьмидесятых, когда мы с тобой только поженились и жили в комнатке в коммуналке… Я была беременна Элей, и мы были нищие, как церковные крысы, но нам было хорошо!

Отец. Да ты, Лиза, просто забыла. Просто молодость, оставшаяся в том времени, вызывает у тебя приступы ностальгии. Если здраво рассудить…

Мать. А я не хочу рассуждать здраво! Я хочу тихого, спокойного счастья. Я готова пойти работать, в конце концов… Твои миллионы закабалили нас еще больше, чем самая что ни на есть простодырая нищета. Посмотри, в кого мы превратились… Ты каждый день ждешь либо экстрадиции на родину, будь она неладна, либо выстрела в голову из снайперской винтовки…

Отец. Да уж, и еще не известно, что лучше… Но такова цена вопроса… Что называется, назвался груздем, полезай в кузов… Слава богу, что не в багажник!

В комнату, кашляя и сморкаясь, входит Эля.

Мать. Ну что, тебе совсем плохо? Мало того, что ты где-то шляешься по ночам, так еще и совершенно голая…

Эля. Я не голая…

Мать. То, что на тебе, одеждой назвать нельзя. Во всяком случае, она не предохраняет от холода. Посмотри, какой ты насморк подхватила!