Чтение онлайн

Мать (почти кричит). У вас с ним что-то было?

Эля. Нет, мама, пока не было, но обязательно будет. Я его люблю и буду любить вечно! Хотя то, о чем ты спрашиваешь, не имеет никакого значения.

Отец. А что же имеет значение?

Эля. Любовь.

Отец. А что же, любовь к этому делу отношения не имеет? Просвети меня, старого болвана…

Эля. Мне кажется, тебе этого не понять… Я и сама только начинаю вникать… Глеб не пойдет к нам в дом. Он не хочет привыкать к теплу. Так что если вы хотите его увидеть, сами идите на набережную…

Отец (откладывая газету). Ну хорошо, пойдем… А как же Сорбонна?

Эля. Для того чтобы учиться увлеченно и взахлеб, вовсе не обязательно платить старым лгунам, заживо погребенным в стенах престижных университетов. Причем платить так много, что этих денег хватило бы, чтобы уберечь от голодной смерти минимум пару деревень в какой-нибудь истерзанной голодом стране. Для того чтобы учиться, вовсе не надо следовать назойливым традициям людей, настолько серьезно относящихся к жизни, что всё, что они видят в этой самой жизни, – это только свою собственную смерть, и мне их искренне жалко, потому что они действительно умирают, так и не пожив.

Отец и мать смотрят на Элю в недоумении, а та гордо выходит.

Не успевают родители открыть рта, как Эля с рыданиями врывается обратно.

Эля. На набережной никого нет! Палатки убраны! Он ушел без меня! Он меня обманул! Единственный человек, которому я поверила, так жестоко меня обманул…

Мать (пытается обнять дочь, та уворачивается). Эля, может, оно и к лучшему… Любовь с первого взгляда – это, конечно, хорошо, но ведь так, с первого взгляда, человека не узнаешь… Мало ли отчего он бродяжничает?

Отец (делает вид, что его эта сцена не волнует и углубляется в чтение французской утренней газеты). Вот тут, кстати, пишут о вчерашнем мероприятии с бомжами на набережной…

Эля. Я не понимаю… Он не мог так поступить… За что? Почему он мне не сказал честно, что я ему не нужна? Проклятый насморк…

Отец (продолжает, уткнувшись в газету). Вот тут, кстати, пишут, что никто не пустил бомжей к себе в дом, что, впрочем, объяснимо…

Эля. Я ненавижу себя! Я жалкая, изнеженная кукла! Что мне стоило остаться с ним! Он гнал меня, а мне нужно было остаться… Ведь это была проверка, и я ее не выдержала! Ему не нужна размазня в пути. Он добрый. Он понимал, что я все равно сломаюсь, не выдержу такого образа жизни… Но все равно это жестоко. Он мог сказать…

Отец (продолжает, уткнувшись в газету). В газете пишут, что многие, правда, вынесли нищим еду и теплые вещи… А некоторые даже провели часть ночи в палатках бомжей! Слушай Эля, там не было корреспондентов? Было бы неплохо, если бы в газетах написали, что дочь русского олигарха Статского провела ночь, согревая парижских бомжей… Это подняло бы престиж нашей семьи в глазах французской общественности!

Мать (снова пытается обнять дочь). Коля, что ты такое говоришь… Ты разве не видишь, что девочка влюблена, а этот ублюдок ее предал?

Эля. Я его ненавижу! Он просто посмеялся надо мной… Я для него недостаточно хороша…

Отец (продолжает, уткнувшись в газету). Боюсь, что нет… В газете пишут, что под утро жандармы устроили проверку документов и арестовали всех нелегалов… Так что, по-моему, он не виноват!

Эля. Что? Что? Папа! Пойдем немедленно в жандармерию! Мы должны его спасти! Мы должны его отыскать!

Отец. А ты фамилию его хоть знаешь?

Эля. Его зовут Глеб… Это значит «представленный Богу». Он и действительно словно Богу представленный, а мне он сказал, что мое имя значит «Бог – мой свет».

Мать. Коля! Ну что же ты сидишь? Поезжай с Элей в жандармерию…

Отец. И что я им скажу? Я не хотел вам говорить, но мы и сами здесь на нелегальном положении, а высылка нас в Россию сами знаете чем чревата…

Эля. Так он меня не предал! Так он любит меня, и всему виной насморк? Я иду его искать и обязательно найду…

Эля решительно выходит.

Мать (вдогонку). Постой, у тебя же насморк!

Отец. Ну и что ты на это скажешь?

Мать (счастливо). Это самый счастливый день в моей жизни… Моя дочь по-настоящему влюблена… А настоящая любовь, в отличие от насморка, не склонна оставлять нас в покое…

Отец. Если б я не был миллионером, я бы тоже обязательно стал нищим, хотя, впрочем, наша родина рано или поздно нам всем в этом поможет, и насморк тут ни при чем!

Снова набережная. На поребрике сидит Глеб.

Из дома выбегает Эля и бросается к нему в объятия.

Эля. Глеб! Миленький! Как я испугалась, что больше никогда тебя не увижу! Я сначала подумала, что ты… Ну, это не важно! А потом отец прочел в газете, что жандармы ловили на набережной нелегалов… Как же тебе удалось от них убежать?

Глеб. А я им и не попался… Если бы я попадался на каждую уловку мэрии любого затрапезного городка, то большую часть своей вольной жизни проводил бы в тюрьмах, а это хотя и способствует духовному становлению, все же должность бродяги мне нравится гораздо больше… Но это дело вкуса. Ведь я страдаю клаустрофобией, и когда меня запирают в тесное пространство – мне плохо.

Эля. Да? А я наоборот… Я люблю забиться в уголок, как мышка…

Глеб. Тогда тебе не стоит бродяжничать, потому что единственный уголок, в который мы можем забиться, – это местный уголок вселенной…

Эля. Ты не хочешь, чтобы я с тобой ушла?

Глеб. Милая моя мышка… Я давно привык не испытывать сильных желаний. Конечно же, я хочу быть с тобой, но я слишком много времени провел на ветру и не уверен, что все еще способен на тепло…

Эля засовывает руку под одежду Глеба и отдергивает в ужасе.

Эля. Ты же совершенно ледяной! Как покойник! Ты простудишься и умрешь! Я этого не перенесу! Я брошусь в Сену…

Глеб. Хорошо, не бросайся… Я согласен стать твоей шагреневой кожей…

Эля. Ты имеешь в виду, что будешь исполнять все мои желания, или что скукожишься и исчезнешь, и тогда я умру? Представляешь, по этой набережной гулял Бальзак… И придумывал этот сюжет…

Глеб. Не представляю! Мне кажется, что эта набережная всегда была предназначена для ловли нелегалов…