Чтение онлайн

Эгле взял палку и проводил товарища до автобусной остановки.

Вино и несколько глотков спирта не прогнали усталость и сон, однако Эгле хотелось еще поговорить с кем-нибудь. На той стороне шоссе горела лампочка над воротами мелиоративной станции. На дворе около тракторов копошились люди, но Эгле не знал их. Янелис спит, не стоит его будить ради того, чтобы поговорить о жизни. Его волнует только завтрашний экзамен по физике. «Пьян», — подумал о себе Эгле. Он свернул в аллею, которая вела к санаторию. Перед самым носом что-то промелькнуло. Летучая мышь. Говорят, у них имеется ультразвуковой локатор. Потому ни на что и не натыкаются в темноте. Будь такое приспособление у человека, он в пьяном виде не набивал бы себе синяков. Ну и хорошо, что нет, а то пили бы еще больше…

Шагах в десяти от дороги, за молодыми яблоньками и кустами жасмина, притаился дом персонала санатория, в уютной мансарде этого дома еще горел свет. Своеобразный уют ей придавала покатая стена с тахтой возле нее. А еще там была набитая книгами полка, платяной шкаф с гнутыми дверцами, отделанный карельской березой, какие были в моде лет десять назад. У окна стояла двухэтажная подставка для цветов. Подставку занимали шипастые кактусы. Чуть не на пол-окна развесила свои плакучие веточки фуксия. Ветки были облеплены бутонами, из которых уже высунулись белые носики. На столик перед тахтой падал неяркий свет плафона.

Здесь жила Гарша.

Дома она была совсем не такая, как в санатории — строгая старшая медсестра в белом халате. Сейчас на ней было свободное домашнее платье, запястье украшал широкий янтарный браслет, и она определенно не собиралась придирчивым оком проверить подоконники, нет ли на них пыли или же пересчитать таблетки в шкафчике с лекарствами.

Кроме хозяйки, в комнате находился Берсон. Казалось, уют этого жилья смирил его резкую, подвижную натуру. Он тоже не был здесь тем Берсоном, каким его знали в санатории. Объяснялось же его спокойствие весьма просто: он принес Гарше букет роз. И неизвестно случаев, чтобы при этом человек подпрыгивал на одной ножке или чесал за ухом.

— Ну зачем это, доктор?.. — смутилась Гарша, принимая цветы.

— Вам. Вот, просто вам, и все. Мне доставляет удовольствие выращивать цветы, но если их не срезать, они завянут, и никто, кроме меня, не насладится их красотой. Этот сорт называется «Ночь». Видите, почти черные.

Гарша взяла розы и поставила их в вазу на окне, рядом с фуксией.

— Мне неловко. Вы уже второй год снабжаете меня цветами.

— Цветами можно…

— Присядьте.

Берсон сел к столику с кофейником и двумя чашками на льняной салфетке.

— Попиваю кофе, как и положено старой деве. — Гарша налила кофе во вторую чашечку.

— У вас очень вкусный кофе.

— Вы находите? Вечера бывают очень долги. Кофе укорачивает их. — Гарша взяла в руки вязанье.

Разговор не клеился. Берсон поглядел в окно.

— Вашу фуксию надо бы пересадить. Я…

На лестнице послышались шаги.

— Ко мне никто не может прийти. — Гарша секунду прислушивалась, затем снова заработала спицами. И все же в дверь постучали.

Гарша открыла. В комнату не очень твердой походкой вошел Эгле. Заметив Берсона, он оперся на свою клюку.

— Прошу прощения. Мне просто захотелось с кем-нибудь поболтать. Я уйду.

— Ну что вы! — воскликнула Гарша и отобрала у Эгле палку и шляпу. Она была рада его неожиданному приходу и не скрывала этого.

Берсон встал.

— Я пойду. Завтра операция. — Он явно кривил душой. Гарша не пыталась его удержать и подала руку.

— Я как-нибудь пересажу вашу фуксию, — добавил Берсон на прощанье, чтобы не молчать.

Эгле взял и повертел в руках вязанье.

— Это что будет — штаны для петуха?

— Нет, юбка для кофейника, — рассмеялась Гарша.

Эгле без приглашения сел и потянулся за кофе, но передумал и попросил стакан воды. Когда он пил, Гарша обратила внимание на то, как осунулось за сегодняшний день его лицо. Особенно заметны стали глубокие складки, протянувшиеся к уголкам рта. Лишь глаза были еще ясными, без болезненной усталости, с непотухавшей в них искоркой ума. «Многие из-за этой искорки не видят признаков тяжелого недуга», — подумалось Гарше.

— Вам надо теперь побольше отдыхать. Вы знаете, Берсон со дня на день ожидает известий из Москвы о новой операции. Есть надежда…

— А разве я не хочу надеяться! — воскликнул Эгле, но тут же резкие складки около губ искривились в ироническую усмешку. — Поговорим о чем-нибудь другом. Ну, скажем, о былом. Сегодня я весь день говорю о том, что давно минуло.

Он подошел к книжной полке. Кроме книг, на ней были разные сувениры. Эгле взял в руки деревянную собачку; подняв одно ухо, она весело смотрела на него ярко-синим глазом.

— Это работа Эрмансона, — вспомнил Эгле. — Я ему раз восемьдесят откачивал гной из плевры. А знаете, почему я помню число? Потому что однажды, когда я прикоснулся иглой для пункции к его боку, Эрмансон сказал: «Сегодня у меня юбилейный день — семьдесят пятый прокол. Налейте мне рюмочку спирта, тогда юбилей будет не таким болезненным». Да, таков он был, этот воистину туберкулезный юбилей… Спирта я ему налил.

Гарша сняла с той же полки фотографию молодого человека и девушки. Они склонились друг к другу, и щеки их соприкасались. Фотограф, видимо, не представлял себе иной позы для молодых супругов на снимке.

— Вот он. А девушка — моя двоюродная сестра. Вы удалили у нее пять ребер. Я берегу их, как память. — Гарша открыла маленькую деревянную шкатулку, в которой лежали иссохшие кусочки костей. — Их любовь началась в санатории.

— Да, и в санатории тоже любят.

— Мне кажется, вы никогда этого не замечали.

Гарша поставила шкатулку на место и несмело покосилась на Эгле. Если бы в эту минуту Эгле смотрел на нее, она определенно не рискнула бы произнести подобную фразу. Но на лице Эгле уже появилась кривая улыбочка.

— Я все замечаю.

— Нет, неправда, — после короткого колебания возразила Гарша и взяла с полки толстую книгу в оранжевом переплете.

— «Избранное» Пушкина, издания тридцать седьмого года, — безапелляционно констатировал Эгле.

— Да. — Гарша осторожно открыла книгу. — В общежитии медшколы моя и Гертина кровати стояли рядом. Вы ей иногда кидали в окно сирень. Одна ветка нечаянно упала ко мне. Я ее сохранила. Этой сирени больше двадцати лет…

Гарша показала Эгле засохший цветок, и бережно, чтобы выцветшие лепестки не осыпались, положила обратно в книгу. Некоторое время она стояла спиной к Эгле — смелость иссякла.

Эгле уставился на окно, точно увидел там не фуксию с поникшими ветками, а бог знает что. Они оба молчали, но у Эгле было чувство, словно Гарша все еще рассказывает об этой ветке сирени. Довольно!

— Вот мы и поговорили. Обо всем. А теперь я пойду, — сказал Эгле.

«Мы разговаривали всего минут десять, но, пожалуй, в самом деле сказали о многом», — подумалось ему.