Чтение онлайн

Бабуся ступила на красный ковер, хлынувший по лестнице, и отдернула ногу. "Прощайте, прощайте..." - повторяла она с тем же болезненным усилием губ, с каким в двадцать втором году перечитывала надпись над булочной на Волхонке: "Цареубийцам вне очереди!" - как на пятом году революции анонсировал ее смысл находчивый нэпман, впущенный в сияющую историю через черный ход и наживавший свои скоротечные барыши.

Но поборницы свободы и равенства, что барышнями ушли из хороших семейств с падкими до них красными комиссарами, не стояли в хлебных очередях. Из пены опавших иллюзий проглянула реальность, обнаружив, что в хаосе братоубийства эти барышни выбрали победителей, влекомые не отвлеченными идеалами, но чутьем самок, не всегда осознанным, но всегда безошибочным. Достигнутые свободы осуществляли их бывшие гимназические подруги, сносившие в Торгсин уцелевшее серебро и навешавшие кладбище в Соловках, пока серебро не иссякло и кладбище не срыли.

"Но теперь и им отдалось, - думала бабуся, опасливо ступая по красному, и как же тяжело им, привыкшим брать без спросу и без очереди! Революция подвела итог миру их предков, а детям, предавшим родителей, бросила эти двадцать лет, как кость сманенной собаке. "...ибо какою мерою меряете, такой и вам отмерено будет". Мера в руке Господа, а суд его правит .человек, плодя неизбывное преступление. И бесконечное возмездие идет по людским коленам, как рябь по воде".

В ужасе покинула бабуся обреченный дом и уже никогда в него не вернулась. Стояла осень. Напротив Моссовета бил фонтан. Падали листья. Осенью, на 1938-м году от Рождества Христова, в Москве падали листья...

Пять лет спустя эта непостижимая женщина приняла свой конец под ногами обезумевшей толпы, а сын ее погиб на фронте. В своих бессловесных молитвах бабуся просила мира ее душе, но самой мысли о Василии Савельевиче бежала, как искушения. То, что этот бритоголовый убийца сгинул, что в судьбе его отозвалось собственное зверство, смущало ее очевидной справедливостью совершенного над ним людского суда - преступления, воздавшего преступнику его же мерой.

Но теперь он вернулся. Он был жив, силен и стоял тяжелыми сапогами на осколках ампул - попранием добродетели и милосердия. Высыпавшиеся из пакетиков с надписями, таблетки перепутались, лежали неразличимой грудой, и Авдейка выстраивал их походным солдатским строем.

Поймав бабусин взгляд, дед глуповато ухмыльнулся.

– Совсем как люди, Софья Сергеевна. Вытряхни из одежонки - и не разберешь, кто где. Все беленькие да горькие, а?

И рассмеялся, раскашлялся до стона.

# # #

Авдейка снял платок, почерневший от крови, и стал вылизывать порезанную руку. Дед залил порез йодом и завязал чистой тряпкой. Авдейка не плакал.

– Странный ты, - сказал дед.
– Легкий какой-то, дерганый. Больно, а не ревешь. Удивляешь.

Авдейка промолчал и ушел к Болонке, у которого была копеечка. С этой копеечкой они каждое утро ходили на Беговую, где росла береза, и измеряли листочки, ожидая, когда они станут с монетку и можно будет сажать картошку. В этом году тетя Глаша разрешила Авдейке брать ее лопату, но листочки упирались и не хотели вылезать из почек.

Наконец почки взорвались зелеными клейкими монетками, и Авдейка завладел лопатой. На другой же день у него выросли чудесные волдыри, он показал их бабусе и, миновав деда, направился с лопатой к двери. Неуловимым движением дед выставил из-под стола ногу, Авдейка споткнулся, больно ударился о лопату и с грохотом свалился в угол. Сквозь злые слезы он посмотрел на ухмыляющегося деда и сказал:

– Паразит. Шел бы картошку копать.

– Крепко, - ответил дед и поднялся.
– Пойдем. Авдейка этого не ждал и косился волчонком. Дед натянул гимнастерку и спросил:

– Лопату дашь?

– Нет.

– Значит, найду.

Авдейка подтянул лопату поближе и сказал:

– Мундир надевай.

– Зачем?

– Надевай, и все.

Дед ухмыльнулся и надел мундир.

– Пуговицы чистить?

– И так сойдет.

– Непривычно, - сказал дед, хлопнув по погонам.
– После Сталинграда ввели. А побил я их по жизни - страсть.

– Это кого?

– Да золотопогонников. Офицеров царских так звали.

– А орденов чего у тебя нет?
– спросил Авдейка.

Дед помрачнел и буркнул:

– Не заслужил.

На насыпи было пусто. Дед пошел в домоуправление, вернулся с лопатой и спросил:

– Это что за кукиш у вас там сидит?

– Там не кукиш, а домоуправ Пиводелов.

– Кукиш этот Пиводелов. Из какой, говорит, квартиры, почему без моего ведома проживаете, какие, говорит, виды на жительство? Ну, я ему показал виды на жительство, запомнит.

Дед удовлетворенно крякнул и зло, одним духом, одолел делянку. Лопата в его руках была похожа на игрушечную. Авдейка только и успел копнуть раз пять.

– Невелика землица, - сказал дед.

– Давай тети Глашину, - сказал Авдейка.
– Она каждый год за нас копала.

– А!
– обрадовался дед.
– Это грудастая такая?

– Какая?
– переспросил Авдейка. Дед смущенно крякнул, боднул головой и принялся копать.

– Ты не очень, а то мне не достанется, - попросил Авдейка.

Вскопали Глашину.

– Чью теперь?
– спросил дед. Он стоял бесформенной глыбой в расстегнутом кителе, обдавая Авдейку горячим дыханием. Авдейка подумал.

– Дяди Сидора. Слепой он.

Нашли делянку Сидора. Дед начал кашлять, но докопал до конца. Сели на парапет.

– Закурить бы, - сказал дед и смачно сплюнул.
– Враки это, что-де не покуришь - отвыкнешь. Нет от этого отвычки. Ты, Авдей, мал, да помни - дурное привязчиво, с малолетства хоронись. Потом тяжко отходит. Многие с того гибнут.

– Тебе из-за раны нельзя?

– Чего нельзя?
– как-то испуганно спросил дед.

– Курить.

– А, курить. Да. Врач сказал, жить хочешь - бросай. Вот и бросил. Не то чтоб жить, а довоевать хочу.

– А скоро победа?

Дед задумался, помял в руке красноватую землю.

– Поди скверная землица? Сколько дает-то?

– Сам-шесть, сам-семь, - важно ответил Авдейка.

– Ишь ты, городской мальчишка, а сам-семь... Род-то наш не крестьянский. Из мастеровых вышли, копали-то, видно, редко, окопы разве. Слышал, были Авдеевы мастерами на демидовских еще заводах, чуть не при Петре. Славились. Я шкатулку одну видел серебряную, работы сказочной, фигурок с сотню - и каждая своим живет. Демидовская. Вот, думал, может, кто из наших, Авдеевых, делал по серебру, слышал, мастер был. Купил я эту шкатулочку, да...
– Дед запнулся и сплюнул.
– Ну, да не в ней суть. А ты себе заруби, мастерство - первое дело, им человек меряется. Мне вот обучиться не пришлось: с молодости горло драл да махал шашкой. Со скуки, бывало, резал что по дереву, так, баловство. Думал, в сыне отзовется, отце-то твоем, ан нет - книжки все читал, а что вычитал теперь не узнать. Ты вот растешь. Чем хошь занимайся, а мастером стань.

– А когда победа будет?
– спросил Авдейка.

– Будет и победа.

– А то долго, мама устала.

– Начали неладно, вот и долго. А что устала, так не одна. На том свете отдыхать будем, - зло закончил дед и поднялся, застегивая китель.
– Идем, застудиться недолго.

У подъезда дремал Данауров, выставив палку поперек входа.

– А этот что тут?
– спросил дед, носком сапога отодвигая палку.

– Этот не верит.

– Как?

– Ну, не верит ни во что. Сидит и не верит.