Чтение онлайн

Обводы темных глаз вращались перед ним, выглядывая из золотой сетки и равнодушно скользя за край. Пиводелов остановил вращение и замер - глаза в глаза с темными пятнами, нетерпеливо отыскивая в них мелькнувшее выражение. Но пятна безучастно мерцали в золотых сечениях, и Пиводелов раздраженно стукнул по кувшину фарфоровым молотком, словно выбивая отзвук своему ожиданию. Кувшин издал привычный звон, восходящий в легкий гул. Этот лаконичный целостный звук, прежде ласкавший слух, почему-то взбесил Пиводелова. Он ударил сильнее - и сосуд дрогнул на грани разрушения. Пиводелов ощутил в недрах своего существа сладостное движение. Оно было коротко, но так огромно, что Пиводелов рванул китель, чтобы не быть раздавленным, выскочил из кресла и отбежал к двери, едва переведя дыхание.

Он снова почувствовал себя нищим юнцом, купившим по случаю чайный сервиз с треугольной выбоинкой на молочнике. За годами тревог и пожирающего собирательства он забыл о непереносимой хрупкости своих сокровищ и испугался за положенную за них жизнь, за вечность, застывшую в драгоценных изваяниях, и себя - избранника этой вечности. "Избранника, - произнес он вслух с холодящим ощущением перекатываемого во рту драгоценного камня.
– Избранника".

Слово было найдено. Пиводелов повторял и повторял его, и многозначность понятия вспыхивала все новыми гранями. За этим занятием он успокоился и вернулся на работу в Песочный дом, где на пустующей делянке слепого Сидора Сопелка-игрок декламировал считалку, сопровождая каждый слог ударом о грудь канавшихся ребят:

Вышел месяц из тумана,

Вынул ножик из кармана:

Буду резать, буду бить,

Все равно тебе водить!

И кулак Сопелки-игрока нашел Авдейкину грудь.

# # #

Пиводелов остановился у дверей домоуправления и обернулся в безотчетном стремлении отыскать что-то в детях на насыпи.

– Атас! Хозяин зырит!
– панически заорал бдительный Сопелка.

Темными сгустками в радужных обводах дети выскользнули из ослепленного взгляда. Пиводелов решительно отвернулся, одернул китель с обвисшими от нервического порыва пуговицами, вынул из кармана заготовленную тряпочку, стер криминального "Домопродава" и вернулся в прежнее качество.

– А зачем мы от него бегаем?
– спросил Авдейка, когда очутился на заднем дворе.
– Какой он нам хозяин?

– А вот не убежишь, тогда узнаешь, - ответил умудренный Сопелка, оглядывая двор.

За свалкой, возле забора, над пятачком земли, выровненной под игру в ножички, склонился Лерка. Он рисовал что-то, ритмично двигая тонкой веточкой, а заметив ребят, поднялся и стал затирать рисунок ногой. Авдейка почему-то решил, что рисовал он кораблик, и побежал посмотреть, но заметил удивительный цветок, который внезапно дрогнул и исчез.

– Что это?
– закричал маленький Сопелка.
– Бабочка!

Все бросились ловить дымное пятнышко. В погоне за бабочкой Болонка растянулся и оцарапал нос, а Авдейка остался на месте. Бабочка опустилась, и он взял ее.

– Вот она!
– закричал Авдейка, поднимая бабочку над головой.

– Ага, ты Бабочка, вот ты кто!
– закричал Болонка.

– Бабочка, Бабочка!
– затарахтели Сопелки.

– Это настоящая?
– спросил скептический Сопелка.

– Настоящая, - ответил Болонка, нетерпеливо отираясь у бабочки.

Авдейка рассматривал живой бархатный цветок с черной каймой по крыльям и синими звездочками.

– Теперь война кончится. Это точно. Это верная примета. Такая первый раз за войну прилетела, значит, скоро конец, - сказал суеверный Сопелка, и все замолчали.

После Авдейки бабочку смотрел Сахан. Он держал ее недолго и отдал Болонке, брезгливо отирая с рук пыльцу. Болонка долго мусолил бабочку и нехотя передал Лерке. Тот расправил бабочку и увидел подходившего Кащея. Руки его дрогнули, и бабочка легко хрустнула. Лерка замер. Этот хруст отозвался в нем счастьем, возможностью близкого освобождения. Забыв о Кащее, он давил на трепещущее тело, добиваясь нового хруста.

– Отдай! Ты что делаешь?
– отчаянно закричал Авдейка.

Лерка недоуменно посмотрел на него и вернул бабочку. Авдейка положил ее на ладонь и подбросил. Бабочка неловко сорвалась и упала на землю.

– Сломалась!
– закричал Болонка.

Бабочка лежала неподвижно, лишь одно крыло еще подрагивало в смертном усилии.

– Это ты, это ты все!
– яростно закричал Авдейка.

Лерка вздрогнул, оторвал от бабочки оцепенелый, чуть косящий взгляд и ушел.

– Замучили животное, - сказал Кащей.

Бабочка лежала на ладони Авдейки - во всю ширину, - и ее неподвижные крылья темнели от капающих слез.

– Жалко ее. Теперь война не кончится, - сказал маленький Сопелка и зарыдал в голос.

– Ее теперь на булавку наколоть - и в гербарий, - сказал Сахан.
– Один чудак в доме семнадцать собирает. Вдруг ценная, так чего ей задаром подыхать.

– То до войны было. Чудак этот сам теперь в гербарии, - ответил Кащей.

– Точно.
– Сахан поскучнел.
– Была им похоронка, помню.

– На булавку все равно надо. Я видел, - сказал Болонка.

– Мы ее похороним, - ответил Авдейка.

– С военным оркестром, - добавил Сахан.

– Хороните, все там будем. Такая житуха.
– Кащей хлопнул себя по коленям и решительно поднялся с корточек.
– Переоденусь пойду.

Сахан нашарил ключи и направился в кладовку. Бабочку собирались хоронить возле свалки и уже выкопали прямоугольную ямку шириной в разлет крыльев, когда из разбитого окна, выходившего в узкий проход между домом и глухой стеной табачной фабрики, высунулся по пояс Кащей и крикнул:

– Эй, пацаны, вот здесь, под тополем зарывайте, а то забудете!

Авдейка губами старался услышать в бабочке жизнь, но жизни не было.

Сумрачное дно ямки под тополем выстелили травой. Бабочку передали по кругу и опустили, разгладив крылья. Ямка ожила бархатным плеском, и он навсегда остался под холмиком красноватой земли, прихлопанной детскими ладонями. Кащей, с непонятным любопытством глядевший из окна, отвернулся и приставил фанерку, заменявшую кусок выбитого стекла.

– Бабочку - это ничего. Людей вот хоронить страшно, - сказал умудренный Сопелка.

Авдейка уходил со двора, чувствуя тяжесть земли, накрывшей бабочку. Вернувшись домой, он застал деда, водрузившегося в кресло "ампир" и туповато посапывающего.

– Ты кого-нибудь хоронил?
– спросил Авдейка.

– Хоронил, хоронил, еще бы, - обрадованно ответил дед.

– А страшно людей хоронить?

Дед пожал плечами.

– Да чего ж страшного? Страшно, когда бежишь и мертвых врагам оставляешь. А так ничего - копаешь яму, ну и хоронишь. Потом - вверх палишь. Беда, если грунт мерзлый. Впрочем, и то не беда. Вот если трясина... И следа от человека не оставишь - ни креста, ни камня - все пожрет. Помню, шли мы отрядом...