Чтение онлайн

Сахан двинулся к выходу, затискиваясь в самые бойкие места, и Лерка едва не потерял его.

– Постоим малость, - сказал Сахан, кого-то высматривая в толпе.

Лерка заметил невысокого плотного человека в тенниске, выскакивающего над торговыми рядами розовым шаром.

– Знакомый будто, - сказал Лерка.

– Да это наш, из Песочного. Коля-электрик. Плитки ворованные продает.

– Может, ему показать?
– спросил Лерка.

"А что, может, и возьмет, - думал Сахан.
– Но только не здесь ему надо показывать. Он теперь сам зверюга, сам в запале рыночном. Здесь он и полцены не даст. Как это - сам обдираю и чтоб меня тут же? Нет, я ему дома покажу, когда он в халатике да на диванчике, чайком раздобрен. Там он барин, по нраву придется - и без торговли возьмет, с шиком".

– Нельзя, - ответил Сахан, - очумел, что ли, в свой же дом продавать? А мать признает?

– Правда. Не подумал.
– Лерка смутился и почувствовал такую неприязнь к чужому, грубому рыночному сброду, который так понимал и любил вчера, что и за сотню отдал бы этого песца, чтобы уйти отсюда скорее.

– Тысячу даю, - сказал вынырнувший из-под руки старик, ощупывая Лерку жесткими глазами и обдавая погребным духом.

Лерку шатнуло от брезгливости, и он едва выговорил, показав на Сахана:

– Вот с ним сговаривайтесь.

– Вали, папаша, вали, - ответил Сахан, но неожиданно раскрыл сумку и помахал белым хвостом.
– Прощается с тобой, папаша. Дорог ты зверюшке. Но жаден.

– Тыща двести, - сказал старик и исчез.

– Еще вернется, - сказал Сахан.
– Но своей цены не получим. Два куска большие деньги. Настоящая цена войной открылась - что к пузу ближе, то и дороже. В Ленинграде, говорят, в блокаду бриллианты за пайку отдавали. Понял теперь, откуда эти Ферапонты Головатые берутся? Кто медком, кто картошкой и маслецом. Вот у кого деньги, вот кто может самолеты да танки дарить.

– Ну, хоть дарят.

– Дарят-то единицы, а посчитай, сколько их тут, мешочников-то, а? То-то. Кто и дарит. Совесть заест, или помирать пора, или просто покупать на них нечего. А то и власти поприжмут. Вот и подарит родине - глядите, какой я патриот. А не с родины ли он содрал свои тысячи?

– Вот не думал, - ответил Лерка.

– Подумай. Только недолго всем этим бриллиантам да мехам у мешочников вековать. Помянешь мое слово. Кончится война, наладится мир - тут и спустят. Тогда уж они в крепкие руки попадут.

– Кому?

– Да хоть твоей мамаше, - ответил Сахан и ухмыльнулся.

Подходили люди, спрашивали, Сахан кому разворот давал, с кем разговаривал, а кому показывал белый хвост. Лерка пытался сообразить, по каким признакам оценивает Сахан покупателей, но ничего не понял. Люди были равно чужими, отталкивающими, с грубыми мешочными повадками - тертые были люди, лишенные всякой наивности, так пленившей его вчера.

– Пойдем отсюда, - взмолился Лерка.

У ворот их догнал старик, сшитый из мешковины, и преградил путь:

– Полторы, ребята. Полторы, и конец делу.

Старик больше не улыбался, глаза его вцепились в Лерку двумя черными зверьками.

– Вали, Ферапонт, - ответил Сахан и толкнул старика.

– Отдали бы, Сахан, - сказал Лерка.

– Полторы и так получишь, падлой быть. Даже больше, тысячу шестьсот. Сегодня же сделаю, я уж придумал, кому показать.

Лерка согласился, едва не бегом выбрался из ворот и облегченно отдышался.

– Эй, смотри-ка, - остановил его Сахан.

– Что?

– Да вон, свободный-то рынок.

Чуть поодаль тех сараев, мимо которых они подходили к рынку, били по рукам давешние мужики. Валенки теперь перекочевали к детине в кителе, а тушенку прижал к груди шаткий мужичок.

– Как же я сразу не понял, - сказал Лерка.
– Он голодный, этот маленький. Вот и отдал свои валенки. Проиграл я десятку, Сахан.

– Голодный!
– Сахан расхохотался.
– Ну, Лерка, удивил! Этот-то старикашка голодный? Да он зимой за валенки по десятку таких банок берет.

– Как так?

– Да так. Видно, на базе где-то служит. Ну и имеет. Теперь не сезон, а старичок дерганый, пьяница, до минуты жаден - вот за банку и отдал. Он уж где-то сговорился тушенку на бутылку сменять, только две урвать хотел. Я так сразу и смекнул. У бедного человека и валенки потертые, и менять он их не в сезон не станет. Голодный - дело другое, но опять же не на тушенку менять станет. Тушенку съешь в минуту, а вспоминать год будешь. Голодный на хлеб меняет.

Лерка покраснел. Досадовал он не на то, что десятку проспорил, а что не знает этой жизни собачьей и опять Сахану сосунком показался.

– А уполномоченный куда смотрит?
– спросил он в сердцах.

– Куда смотрит, не скажу. А что зимой он валенки носит - это факт.

– Послушай!
– осенило вдруг Лерку.
– Может, мы с горжеткой нашей не в сезон? Лето ведь.

– Горжетка - не валенки. На нее зареза нет, а значит, и сезона тоже. Ладно. Сделай ручкой дяде Ферапонту и аида. Мне еще с твоей шкурой зайти кое-куда надо.

– И как это ты все наперед знаешь?
– спросил Лерка.

– Ерунда. Никто ничего наперед не знает. А знали бы - со страха подохли.

# # #

Отделавшись от Лерки, Сахан занес песца в домоуправление, но Пиводелова не застал и решил наведаться к нему в тихую квартирку на Беговой. Колю-электрика он оставил про запас, на случай, да и сомневался в нем - больно ухватист мужик. И не крестьянин, а повадки ферапонтовские. С Пиводеловым проще другого полета птица, за деньгами не постоит. За войну поди на эскадрилью нажил. А меры не знает. И как это люди устроены - и тертый, и поживший, и черта самого обведет, а все со слабинкой. Губят людей деньги, расслабляют. А расслабился - чик-чирик - ив клеточку. Похоже, и Пиводелову недолго порхать продает комнатки, как оборзевши, а эвакуашки все наезжают, жалобы пишут, да и под бомбу поди нахапал, а дом все дырявый. Зарывается начальник.

День входил в силу, припекало. Сахан расстегнул рубаху, подумал: "Живу. Надо же. Давно ли с крыши посматривал, перильца щупал. А жив. И куска вроде не так жаль - дело наживное. Будем живы - разбогатеем".

В тихом переулке на Беговой он встряхнулся, застегнул рубаху, но у самой двери с надписью "Пиводелов" на медном ромбике призадумался. И чем дольше стоял, тем неохотнее тянулась рука к пупочке звонка. Кончилось тем, что Сахан смачно плюнул в пупочку и опрометью бросился вон. Не рискнул. Обходи корову сзади, а трамвай спереди. Назначит начальник за песца шиш - и поди ему не отдай, когда он тебе зарплату выписывает.