Чтение онлайн

– У меня голова болит немного... На воздух выйду, так и пройдет.

– Ну, хорошо, хорошо, только не беспокой меня пожалуйста; у меня бездна дел... Прикажи человеку проводить себя.

– Меня моя горничная проводит.

– Это еще что за новости? Что ты чиновница, что ли?

– Да она у меня отпросилась сегодня на целый день, так ей все равно... а человека что же беспокоить, - возразила княжна, стараясь последним своим замечанием подделаться в такт матери.

– Скажите, как велико беспокойство!.. Вздор, прикажи человеку. Ты уже одета? - спросила она, оглядывая платье дочери. - Могла бы одеть попроще что-нибудь - хоть старое траурное платье; утром ведь не к чему. (Это был тоже голос скупости.)

– На мне и то довольно простое платье, - возразила дочь.

– Ну это хорошо... бережливость никогда не мешает, - продолжая оглядывать княжну, заметила старуха. - Что это оно на тебе как будто дурно сидит?

– Нет, ничего... это вам так кажется...

– В талии как будто... что-то неловко!..

– Нет, ничего... я в корсете... оно сидит как нельзя лучше.

Талия княжны, действительно, донельзя была перетянута корсетом.

– Ну, хорошо, хорошо! только оставь меня, не мешай мне, пожалуйста, поспешила отделаться старуха и по уходе дочери сейчас же опять принялась за работу.

Вернувшись к себе в комнату, княжна в изнеможении опустилась в кресло.

– Ну что?.. как? - спросила поджидавшая ее тут горничная.

– Приказала проводить человеку... Что делать с этим, уж я и не знаю!.. - через силу отвечала княжна, очевидно подавленная каким-то большим горем.

– Ну это еще ничего... Я пойду прикажу Петру... этот мой - не выдаст! Уж я обделаю, вы не беспокойтесь!

– Только как я пойду?.. Мне кажется, я не в силах... - с отчаянием проговорила княжна.

– Ничего, до кареты-то дойдем! - ободряла ее горничная. - Вы не сидите только, а старайтесь ходить полегоньку: ходить-то лучше, сказывают.

И она шмыгнула из комнаты отдать Петру приказание княгини.

Через десять минут княжна Чечевинская вышла на улицу в сопровождении ливрейного лакея.

– Ты, Петя, ступай себе, куда знаешь! - вполголоса сказала ему горничная, нагнавшая их за углом.

– Да куда ж я пойду? проводить велено...

– Ну, леший! не твое дело! Сказано - ступай, так и ступай!.. А через час вернись; да смотри у меня: молчок! а проврешься - так только ты меня и знал!

Лакей любезно ухмыльнулся в ответ на приказание горничной и, отстав от княжны шагов на двадцать, незаметно свернул себе в сторону, до ближайшего трактира.

– Он ушел? - спросила княжна, когда горничная поровнялась с нею, и, получив удовлетворительный ответ, тотчас же спустила на лицо густой черный вуаль.

– Я решительно не в силах идти! - сказала она, остановившись в изнеможении. - Далеко еще до кареты?

Горничная в ответ кивнула головой на угол и побежала в том же направлении.

Полчаса спустя извозчичья карета со спущенными шторами, ехавшая все время с большой осторожностью, шагом, остановилась в Свечном переулке, у ворот деревянного дома.

Княжна и горничная вошли в серенький надворный флигелек с знакомой уже читателю скромной вывеской - "Hebamme".

– Вам надо раздеться, сударыня, и лечь, вы так утомлены, - говорила востроносенькая женщина в белом чепце, с немецко-чистоплотной наружностью, заботливо помогая княжне скидать ее платье. - Боже мой, да вы в корсете! чуть не с криком добавила она и с выражением ужаса покачала головой.

– Что делать? надо было скрывать, - ответила Наташа. - Я уж и то все платья по ночам, тайком, понадставляла.

– Но это нехорошо, это очень нехорошо! - продолжала покачивать своим чепчиком немка.

– Скажите, может все это окончиться к вечеру? - спросила ее княжна.

– Это как бог даст, - ответила она, в затруднении, пожимая плечами.

– Но мне необходимо надо быть сегодня к вечеру дома.

– Это очень опасно...

– Что делать, но если иначе нельзя!

– Конечно, бывает иногда и так, но это очень опасно, говорю вам. Впрочем, посмотрим; может, вы еще и не в силах будете... теперь еще неизвестно... Но только вы очень рискуете, сударыня... Ваш корсет много беды тут наделал. Вы в первый раз? - спросила она.

– В первый.

– Ну, так почти наверное, что нельзя. Надо будет остаться... Вы будете слишком слабы, уж поверьте моей опытности.

– Что же мне делать! Боже мой, что делать мне!.. Это, значит, узнают... Я не скрою!.. - с отчаянием говорила княжна, ломая себе руки, тогда как сильные схватки болей донимали ее ежеминутно, еще увеличивая собою невыносимое страдание нравственное. У немки на глазах показались слезы. Она только пожала плечами и продолжала раздевать больную.

– Все бы ничего, только вот старая барыня... беспокойства много будет, если не вернемся к вечеру, - заботливо проговорила Наташа и поспешила отвернуться, чтобы скрыть невольно порывавшуюся на губы усмешку: она как будто была бы рада, если б княжна не вернулась к вечеру.

– Ну, мой грех, мой и ответ! - с решимостью проговорила княжна. - Я знаю, что надо делать. Есть у вас чернила и бумага?

Немка подала то и другое. Княжна села к столу и написала две записки: запечатав, она отдала их горничной, с приказанием отправить тотчас же на городскую почту.

– И как это вы, право, так, до последней минуты ходили! - удивлялась немка, укладывая больную в постель.

– Я ничего не знала... я думала, еще не время... Сегодня утром внезапно почувствовала, и то она мне сказала, а я и не знала бы, - ответила княжна, указав на Наташу.

Немка вышла из комнаты сделать необходимые приготовления.

– Она знает, кто я такая? - шепотом спросила княжна по-французски.

Горничная отрицательно покачала головою.

– Ты как ей сказала?

– Сказала, что вы просто так... девушка среднего круга, что надо скрыть от родных... ну, и ничего.

– Она не расспрашивала больше?

– Тридцать рублей дала в задаток, так и спрашивать не стала: "Это нам все равно", - говорит.

– Ну, слава богу!.. Только что-то будет дома, как нынче вечером Шипонина с дочерьми приедет!.. Ведь я сказала, что к ним пойду...

– Ай, ай, как же вы это так, не подумавши! - заботливо заметила Наташа.

– Где уж тут было думать! Я себя-то не помнила! Что первое взбрело на ум, то и сказала.

– Неравно узнают, - продолжала та притворно опасаться.

– Не узнают, если письмо раньше вечера дойдет; а если и узнают, так...

Княжна на минуту остановилась в тяжелом раздумье.

– Лишь бы он любил, а до остальных... Бог с ними! Мне все равно! добавила она с глубоким и тяжелым вздохом.

Часов около шести вечера в комнате с закрытыми ставнями, сквозь щели которых слабо пробивался тонкий луч дня и сливался с матовым светом настольной лампочки, впервые раздался крик новорожденного младенца. Больная, услыхав этот первый звук жизни своего ребенка, тоже слабо, но радостно вскрикнула и, изнеможенная страданием и избытком волновавших ее чувств, тотчас же впала в легкий обморок.