Чтение онлайн

Пробежав через дворик по настланным, ради грязи, доскам, она остановилась у небольшого флигелька, на стене которого была прибита скромная вывеска с надписью: "Hebamme - повивальная бабка", и осторожно постучалась в дверь. К ней вышла женщина чистоплотно-немецкой наружности, в белом чепце и любопытно, чуть не к самому носу, подставила ей, с вопросом, свою востренькую физиономию.

– Что, спит?.. Можно войти? - шепотом спросила ее приехавшая, хотя этот шепот ровно ни к чему не был тут нужен.

– Нет, не спит, все вас дожидается, - отвечала ей, также шепотом, немка. - Слава богу, что скоро приехали, а то я уже за нее боялась: очень много уж она беспокоилась...

Отворив осторожно дверь, женщина на цыпочках вошла в темную комнату больной. При виде ее больная с нетерпением приподнялась на подушках и с жадным ожиданием, пытливо вперила в нее свои черные, выразительные глаза.

– Ну что, Наташа? - с замиранием сердца спросила она. - Снесла?

– Ничего, слава богу, все хорошо... ничего... Снесла и отдала.

– Взяли они? - с возрастающим нетерпением допрашивала больная.

– Надо полагать, что взяли... Не выкинуть же младенца на улицу, как-то деревянно рассудила в успокоительном тоне Наташа.

– Слава тебе господи! - с восторгом прошептала больная, и слезы закапали из ее прекрасных глаз.

– Что же вы плачете? Ведь все, слава тебе господи, удалось как не надо быть лучше! - утешала ее, между тем, Наташа, стараясь показать участие, в котором, однако, более проницательный человек мог бы подметить все ту же деревянную подкладку не то что равнодушия, а какого-то скрытого недоброжелательства.

– Я не от горя, Наташа; я от радости. Я теперь почти совсем ведь счастлива... Ведь, понимаешь ли ты, я могу, буду у них видать ее... хоть издали, хоть как чужую, а все-таки видеть, знать... ведь все же лучше, чем совсем не видать-то!.. Что делать!..

Наташа равнодушно, как совершенно посторонний человек, слушала эту исповедь больной, полную и радости, и надежд, и грусти.

– Ну, а что там... у нас, дома? Не слыхала ты? - неожиданно спросила больная после минутного раздумья.

– Ничего... все, кажись, пока спокойно, - ответила с маленькой запинкой Наташа, с запинкой потому, что на самом деле было далеко не спокойно. - Да вы не тревожьтесь, - прибавила она, - авось, бог даст, все как-нибудь обойдется.

Больная раздумчиво покачала головой.

– Едва ли, Наташа!.. не верится мне что-то! - со вздохом сказала она. Уж где там обойтись!.. Мне, верно, на роду написано не знать ни покоя, ни счастья... Вот и ребенок мой в мае родился - верно, тоже весь век будет маяться, бедняжка...

– Это все одни пустяки; так только... старые люди занимаются - болтают. А то вот увидите, все перемелется - мука будет, - рассеянно заметила Наташа, как человек, которого занимают совсем посторонние и давно уже преследующие его скрытые помыслы.

Больная сначала закрыла глаза ладонями и потом махнула рукой, сделав головою такое движение, как словно хотела бы отогнать преследующую ее мысль.

– Ну, что думать об этом?.. - сказала она, стараясь обмануть самое себя как бы беззаботностью и равнодушием. - Умела сделать грех, умей и нести его!.. А вот что-то он не едет? И не пишет ничего...

– Авось, нынче заедет... Нынче-то уж, кажись бы, наверное должен был заехать!

– Да что ж он до сих-то пор ждал? зачем он до сих пор не приезжал ни разу?.. Ведь вот уж третий день сегодня, как я здесь!.. Ведь я писала ему... Он знает! - с тоскливым и недоумевающим укором спрашивала больная свою горничную, словно бы та могла ей дать какой-либо ответ на это и разрешить ее сомнения.

– Нет, уж после сегодняшнего - непременно приедет! - утешала Наташа тоном очень искусно подделанного участия.

– Дай-то бог, дай-то бог! - отвечала больная все с тем же недоверчивым покачиванием головы. - Грустно мне без него, Наташа, очень грустно!.. И что я за сумасшедшая! - продолжала она минуту спустя как бы сама с собой. - И за что я только так полюбила его! Как ведь полюбила-то! все позабыла, на все решилася!.. И за что все это? - сама не знаю... Так, как ты думаешь, Наташа, приедет? - неожиданно добавила она.

– Непременно приедет! Вот подождите, увидите сами!

– Ну, буду ждать!

Но больная тщетно прождала целый день: он не приезжал. Она мучилась, теряясь в догадках, и, конечно, всем этим страшно вредила своему положению. Наконец, к вечеру она получила письмо. От кого? - это была для нее совершенная неожиданность.

III

ТАЙНЫЙ ПРИЮТ

За три дня до описанного нами происшествия с корзинкой в кабинет старой княгини Чечевинской, одетой в траур по мужу, вошла ее дочь, княжна Анна, что вызвало на лице старухи знаки видимого неудовольствия: она терпеть не могла, чтобы кто-либо неожиданно прерывал мирное течение ее занятий. Это было утром, часов около двенадцати. Занятия старой княгини по утрам состояли в проверке приходо-расходных книг и расчетов, в перечислении наличных денег и т.п. Княгиня - если взглянуть на нее с оборотной стороны медали, то есть с той, которая, будучи сокровенной принадлежностью души, ускользает или умеет прятаться от постороннего светского глаза, - была то, что называется кулак-баба, да притом и просто-таки снабжена от матери-натуры достаточною долею скупости. Под старость, и особенно с тех пор, как покойный князь Чечевинский растратил, и растратил, по мнению княгини, самым эксцентричным образом, больше чем две трети своего состояния, эти качества в ней усилились весьма заметно. Но предаваться им она любила келейно, в кабинете, без помехи чьих бы то ни было посторонних глаз, - она старалась, чтоб не заметили ее наклонности, - и потому неудивительно, если неожиданный приход дочери вызвал на ее лице оттенок неудовольствия.

– Что тебе, - зачем ты меня беспокоишь? Ты знаешь, что я этого не люблю... - проговорила она, подвигая на лоб очки и поспешно закрыв расчетную книгу.

– Я к вам... мне надо...

– Что тебе надо?.. Ничего не надо!.. от вас только одно беспокойство...

Старухе, видимо, хотелось поскорее избавиться от постороннего лица.

– Я получила записку от Зины. Она просит меня приехать, - ответила княжна, с трудом скрывая в лице невольные знаки какой-то страшной внутренней боли.

– Зачем это?.. - возразила старуха. - Ведь они всем семейством, кажется, хотели быть к нам нынче вечером, - разве ты забыла?

– Я знаю... Но она пишет, чтоб я приезжала к ним с утра, а потом все вместе и будем к вечеру... Она очень просит - ей что-то очень нужно...

– Пустяки какие-нибудь!.. Закладывать экипаж, беспокоить людей и лошадей понапрасну - и все из-за пустяков! Как будто нельзя обождать...

– Я пешком пройду...

– Этого только и недоставало! Пешком... очень хорошо!.. Все-таки... человека беспокоить - ливрею надевать... Да куда тебе ехать? взгляни, бога ради, на тебе лица нет - так ты бледна, - прибавила она, взглянув на лицо девушки, которое действительно сквозило страшною болезненною бледностью...