Чтение онлайн

– А видеть его хотите?.. Он здесь ведь, у меня, - предложил ему следователь.

Морденко подумал, поколебался немного и отрывисто ответил:

– Не хочу.

И откланялся следователю, боясь в тайне, чтобы не встретиться как-нибудь с Гречкой или, что ему еще хуже казалось, с сыном.

– Господин Морденко убедился, кажется, что вы невинны, но отказался взять на поруки, - объявил пристав Ивану Вересову, когда тот был приведен к нему. - Если хотите выйти из тюрьмы, ищите себе поручителя.

Арестант вскинул на него радостно-благодарный взор и молча поклонился.

LII

ФАРМАЗОНСКИЕ ДЕНЬГИ

Но недолга была радость Вересова. Где и как найти ему поручителя? Да и кто захочет брать на свою шею такую обузу? Вересов очень хорошо знал, что масса нашего общества весьма склонна смотреть с дурным предубеждением на человека, сидевшего в тюрьме, не разбирая - виновен ли он или невинен; одно слово - в тюрьме был, - и баста! - этого уже довольно для составления известного приговора. Да и, кроме того, ему решительно не к кому было обратиться. Теперь он начинал чувствовать себя одиноким более чем когда-либо, более чем в тюрьме: там у него была хоть одна крепкая, надежная душа человеческая, был честный друг и товарищ - Рамзя, - а на воле что ему оставалось?

И все ж таки, хоть и бессознательно, а почему-то хотелось на волю...

Грустно сидел он в арестантском ящике, называемом тюремным фургоном, который имеет назначение возить заключенных из тюрьмы и обратно, на следствия, суд и к экзекуции. Против него помещался Гречка, а о-бок с ними еще два арестанта.

– Ну, малец, ты меня прости, что я маленько тово... поприпер тебя, откровенно обратился он к Вересову, - я же зато и выпутал, а ты не гневися. Что ж делать! Так уж случилось: линия!..

– Я не сержусь... Господь с тобою, - кротко и просто ответил Вересов.

– Ну, и спасибо! На нашего брата ведь что сердись, что не сердись. Сердит да не силен, говорится, так знаешь - чему брат? А по мне, хоть и силен, все равно наплевать!.. А ты, друг, лучше вот что скажи: тебя на поруки отпущают?

– Да, на поруки.

– А батько-то, слышно, отказался!

Вересову не хотелось распространяться насчет отца, и поэтому в ответ он только коротко кивнул головою.

– Ну, значит, надо нанять поручителя, - заметил Гречка.

– Как это нанять? - спросил его Вересов.

– Ах ты, простота-простецкая!.. Обнаковенно как! - подсмехнулся тот. Как завсегда промеж нас творится, - за деньги.

– Да где ж его взять-то? Я никого не знаю.

– А зачем тебе и знать? Этого вовсе не требуется. Дай полтину в зубы приставнику либо подчаску - он тебе всю эту штуку мигом и обварганит.

– Да коли поручитель-то меня не знает? - возразил Вересов.

– Да и не к чему ему знать. Это уж такая ихняя прахтика; с того только и хлеб жуют.

– Да ведь много, пожалуй, заплатить придется.

– Фью! - презрительно свистнул Гречка, махнув рукою. - За три цалковых кого хошь возьмет, хоть самого Ланцова,* а не то - сам Ванька Каин из гроба восстань - и от того не откажется.

______________

* Известный арестант, многократный убийца.

– Нет, уж видно, в тюрьме придется досиживать! - вздохнул Вересов после грустного раздумья.

– Зачем в тюрьме?! - изумленно спросил его Гречка. - Аль уж она, сударушка, так полюбилась тебе?

– Где полюбиться! Денег нет, - признался Вересов.

– Эвона!.. Только-то и всего!.. Деньги отыщем! Деньги - дело нажитое, утешил Гречка. - Да хоть я, пожалуй, дам тебе! Три с полтиной - куда ни шло! Больше не проси, потому, - не дам: больно жирно будет, а три-то могу значит, только чтоб на выкуп хватило.

Вересов поглядел на него с немалым недоумением. Его изумлял этот порыв великодушия в человеке, который принес ему столько зла и несчастий. Но к таким порывам иногда весьма бывают склонны непосредственные и - что казалось бы очень странным - глубоко и грубо испорченные натуры. В злодее цивилизованном и утонченном несравненно труднее отыскать признаки сердца и совести, чем в злодее грубом, простом и необразованном. Первый часто совсем теряет эти нравственные свойства, тогда как второй более бывает способен сохранить искру чего-то человеческого под грубой корой разврата и преступления. В непосредственном человеке чаще пробуждается и непосредственное человеческое чувство. Таковы, по крайней мере, выводы из тех фактов, которые мне лично доводилось наблюдать в людях этого рода. И понятно, почему оно так бывает: простой, непосредственный человек делается жертвой преступления по большей части из трояких побуждений: либо это несчастная, психиатрически-врожденная наклонность, либо негаданный-недуманный прежде страстный порыв, либо же, наконец, экономические и социальные условия жизни и быта. Эти последние, к несчастию, служат наиболее частой, почти общей, характеристической причиной преступлений для задавленного, бедного и необразованного класса. Стало быть, если гнет да голод заставляют человека становиться преступным, то, по удалении той или другой причины, он бывает более чем цивилизованный, утонченный негодяй, способен к порывистым возвратам хорошего человеческого чувства. Что же касается до негодяев цивилизованных, то читатель в течение нашего длинного рассказа, вероятно, мог уже уяснить себе, какие именно пружины чаще всего являются тут двигателем преступлений. Да и самый характер-то преступления тут уж совсем иной, противоположный нищете и голоду.

* * *

Дело клонилось к вечеру, и на татебном отделении не ждали экстренных посещений какого-либо начальства. Поэтому камеры не были замкнуты, и арестанты свободно могли переходить из одной в другую, в гости к товарищам посидеть да покалякать час-другой, до вечерней поверки. Осип Гречка явился в камеру, где содержался Вересов, и направился прямо к нему.

– Вот тебе три с полтиной! Считай, верно ли? - сказал он, подавая три истертые бумажки вместе с крупными медяками.

Вересов стоял в замешательстве: ему не хотелось принять деньги, напоминавшие что-то вроде подаянья.

– Да ну, бери же, что ль! Не жгутся! - грубо сунул тот ему в руку.

– Да что ж ты мне это... Христа ради, что ли, - тихо возразил он смущенным голосом.

– Зачем Христа ради! - по товариществу! - объяснил Гречка. - Сочтемся как-нибудь! Разбогатеешь - отдашь, а не отдашь - так и сам, не спросясь, возьму темной ночью, да еще с процентой. Так ли, ребята?

– Так-то так, - согласился Жиган, - да только - что ж это у тебя шальные деньги, что ли?

– Шальные не шальные, а даром нажитые: в трынку опомнясь выстукал.

– Верно шальные, что непутно кидаешь, - продолжал Дрожин, - лучше бы плепорцию угощения на товариство выставил.

– Ну, уж путно ль, непутно ль - про то наше знатье! - оборвал его Гречка. - Это я мальцу взаймы: поруку ему надо нанять.

– А, ну, это статья иная!.. А только все ж, надо полагать, деньги это у тебя, брат, фармазонские.

– Какие? - недоверчиво прищурился Гречка на Жигана.

– Фармазонские.

– Это что ж такое значит?

– А ты и не знал? - поддразнил его Дрожин. - Эх, вы!.. А еще матерыми ворами-убивцами туда же похваляются!

– Не слыхали, - неохотно и отчасти смущенно сознался Гречка, искоса как-то глядючи в землю. Ему было досадно и на то, что Жиган при всех пристыдил его, и на то, что не знает, какая, мол, это штука - фармазонские деньги. А любопытно бы доведаться!..

– А ты расскажи, коли знаешь, - предложил он Дрожину.

– А что дашь за сказ? - Даром не стану.

– Чего тебе дать? Шишку еловую, что ли? Ты коли, значит, стар-человек есть и притом Жиган, так ты молодым-то в поученье это скажи.